— Обс… Обсл… — Губы бабушки задрожали, и она в изнеможении повалилась на коник.
С обследованием никто не ходил по избам вот уже с 1921 года, когда похоронили продразверстку. А до продразверстки только и делали комбедовцы, что обследовали то амбары, то овины, то клети у мужиков, которые прятали хлеб везде, даже под навозом и в волчьих ямах. Школьники были не подготовлены к пониманию этой реакции и все объяснили тем, чем всегда городские люди объясняли деревню: суеверием и темнотой. А бабушка, придя в себя, вышла на двор, постучала в ворота соседке и передала, что прибыли из уезда с обследованием, а сама спряталась в клети. Ребята пождали и в недоумении вышли из избы. В это время со двора во двор уже передавалась тревожная весть: «Сосед, берегись! Приехали обследовать!»
Мужики тащили хлеб из амбаров и суматошно прятали его в сено, в ямы, в малинник, кто как мог.
Женька о старухе доложил Петеркину, и тот, назвав ее поведение саботажем, сам проставил в графе этого дома доходы и потребление, количество скота и даже членов семьи; семью сделал малочисленной, чтобы тем самым подчеркнуть зажиточность. Все это прилажено было к тем «научным показателям», которые были присланы петроградскими теоретиками.
— Естественно, что кулак отчаянно сопротивляется, как это мы и предполагали, — сказал Петеркин. — Но у нас есть верные показатели их накоплений. Не вырвутся.
Затем Женька выбрал другой двор — малограмотного пахаря с огромным семейством и очень хитрого: признаться, что у него находится в закромах, — это равносильно для него смертной казни.
— Фамилия ваша какова, дяденька? — спросил Женька.
— Яшка Песельник…
— Я думал, это прозвище…
— А прозвище — это разве не фамилия?.. Одна сласть… Песельником меня сызмальства зовут… Любил песни, и сколько пропел их, когда охота приходила, не счесть. Только вот уж давно не пел. Не поется.
— А почему?
— Забот много. То хлеб расти, то прячь его… Уж этих анкет-описей да обследований так много было, что и до сих пор, коли опись приснится, вскакиваю в холодном поту, паренек… И бегу, вытараща глаза, сам не знаю куда.
Он приветил ребят, угостил квасом, мочеными яблоками, пареной репой и рябиной. И как ни старался Женька наводить его вопросами на нужные Петеркину ответы, Песельник притворялся непонимающим и от ответов решительно уклонился. Анкета обследования опять не получилась.
— Сколько в хозяйстве земли? — спросил Женька.
— А кто ее знает, паренек, ведь земля не мерена.
— В сельском Совете должны знать?
— Вот там и спроси, голубь сизый. А мы народ отсталый, университетов не кончали. В дремучем лесу жисть проводим, пням поклоняемся. Леший — наш бог.
Мужичок был очень ласков, обходителен, внешне мягок, но изнутри строптив и крут. Он видел Женьку насквозь. Женька же считал его продуктом невежества и мрака, ярким представителем «идиотизма крестьянской жизни». И жалел его.
— Ты в бога веришь, Песельник? — спросил Женька.
— Как велит Советская власть. Велит верить — поверю. Не велит — мне тоже на леригию наплевать.
— Ну а сам по себе, если тебе никто не велит?
— В таком разе — верю.
«Деревенская темнота, — подумал про мужика Женька, — придавлен суевериями, весь в родимых пятнах капитализма».
«Городская простота, — подумал про Женьку мужичок. — Глядит в книгу, видит фигу… Ветрогоны. Не отличат огурца от хрена, а учат».
Песельник почесал за гашником.
— Сколько хлеба у тебя в амбаре, дядя? — спросил Женька.
— Кто его знает? Ссыпаем в сусек без счету. Берем без меры. С испокон века повелось — обмеренный хлеб неспор.
Женька выбился из сил, ища путей к душе смирного мужичка.
— Сколько тратишь на едока в год?
— Сколько съест, — опасливо глядя на анкету, произнес охрипшим от робости голосом Песельник.
— А сколько съест?
— Как душеньке довольно.
— Ну к примеру, в цифрах?
— Цифрами мы не меряем… Мы караваями. День на день не приходит. Сегодня полкаравая съешь, без дела. А поработаешь — так два каравая оплетешь за милу душу.
— А сколько тебе в год на всю семью надо?
— Сколько ртов, на столько и запасаем.
— А сколько у тебя ртов?
— Я сам-сем. Да у детей дети. А всей семьи — девятнадцать человек.
Женька обомлел.
— Это столько нарожали?
Обследователи притихли и переглядывались. Никто не верил, что можно было жить в такой семье и быть довольным.
