— В отчете-то все, как у Петеркина, в ажуре… Да что отчеты, завуч лучше меня все это знает… Но ведь и ей надо выкручиваться. Она хоть и фальшивому, но рада отчету. Все-таки заслон от всяких возможных нападок Ариона. Арион теребит: «Вот так, и только так».
— Вот и со мной такая же история, — заговорил учитель, который по заданию уоно осуществлял проект очищения колодца от мусора. — Я говорю Ариону: «Вот соберу ребят, устроим воскресник и колодец приведем в порядок…» Куда там! «Это не по форме. Собери педсовет, разработай проект, обсуди с учениками, чтобы учителя вокруг него колдовали, тогда можно очищать колодец». Проект составляли всем классом около месяца, а осуществляли один день…
Учителя принялись препираться и препирались точь-в-точь, как школьники: каждый норовил смягчить свои грехи, подсластить выражения, произнесенные с трибуны, в которых особенно сказалось заискивание перед Арионом, каждый торопился оправдаться перед всеми здесь, хотя и видел неловкость этого приема и недобросовестность побуждений.
«Какие по-человечески ясные и хорошие разговоры они ведут между собой, в противоположность своим только что сделанным выступлениям на совещании, где все они говорили нудные, казенные и пошловатые сентенции, набившие всем оскомину», — подумал Пахарев.
Придя домой, он стал размышлять о том, что произошло. Ум Пахарева не был очень подвижный. Реагировал он на все не быстро, но зато основательно. Пахарев не доверял непосредственным впечатлениям, к эмоциям относился критически и часто осуждал то, что ему нравилось. Речь Петеркина ему нравилась своей стройностью, логичностью, литературным блеском. Однако, чем больше он анализировал ее, тем все глубже сомневался в искренности докладчика, в его нарочито ходячей в ту пору педагогической фразеологии, которой щеголяли краснобаи просвещения.
«Речь была тонко замаскированной саморекламой — самонадеянность так и прет, — решил он. — Чья-то рука направляла все это».
Он вспомнил надменное лицо Людмилы Львовны с пылающими глазами.
«Да, это ее направляющая рука. Ох эти доклады! Все произносили фразы о новой школе, все цитировали классиков марксизма, но, когда принимались преподавать или руководить школой, получалась неразбериха, нервотрепка, суета, заседательство, взаимные попреки в идеологической незрелости. Злое препирательство, борьба мелких самолюбий, сведение счетов, мелкая месть, попытки спрятать концы в воду. Но вот что самое обидное было в этой суматохе. Выявлялись маленькие вожаки от прожектерства, наглые теоретики, они задорно и громко всех учили, разъезжали по стране, делали шумные доклады, экспериментировали, портя детей, издавали брошюры, книги, журналы, и это была все та же вредная суета и видимость серьезного дела. Общие фразы, — решил он, детально анализируя каждый кусок доклада Петеркина и общую мысль. — Какая общая мысль? Да ее и не было. Букет красиво подобранных, эффективных фраз на заезженных путях, банальных представлений и теорий. Нельзя же всерьез говорить учителям избитые общие места: что социальный опыт важен, что необходимо обучать труду…»
Всех труднее было той школе, которой руководил Пахарев. Ни лжи государству, ни лжи себе Пахарев допускать не мог. Он хотел искать новых методов не за счет потери знаний и разрушения школы. Он должен был при этом выправлять консерватизм стариков и сдерживать «леваков» вроде Петеркина… Он находился между двух станов.
С тяжелой головой проснулся он утром и спустился к хозяйке на кухню умываться и увидел Варвару. Она сидела за чаем и, увидя Пахарева, вся встрепенулась.
— Проснулся, касатик? А тута мы про тебя судачили. Негоже, мол, молодому да красавцу такому едину быть. А невест сколько в городе, табунами ходят, хнычут, женихов ждут. Поговори с нами, касатик.
— Занят, Варвара, не до невест…
— Ой врешь, ой лукавишь, парень. Холостой — полчеловека. Одному спать — и одеяльце не тепло.
В школе он призвал Женьку и посмотрел его анкеты. Цифры везде были проставлены рукой Петеркина. На перемене, поговорив с учениками, он выяснил, что сам Петеркин просидел весь день обследования деревень в сельсовете и, в сущности, самих крестьян даже в глаза не видел.
Пахарев не мог превозмочь искушения самому во всем убедиться и съездил в обследованное школьниками село. Он приехал оттуда совершенно потрясенным.
Пахарев велел позвать Женьку. Когда ребята все разошлись по домам, он поднялся на верхний этаж. Женька угрюмо стоял на лестнице. Пахарев взял его под руку и повел в класс. Они уселись на парте рядом.
— Поговорим по душам. Расскажи, Женя, за что ты девочку побил?
— И еще побью, если будет и впредь бахвалиться.
— Как это прикажешь понимать?
— Заговаривает, дразнится, пристает. Вынет колбасу и демонстрирует: вот мы что дома едим. Воротнички беленькие на шейке, буржуйские. Все без воротничков ходят, а она нарочно с воротничком. «Так вот, говорит, ходили благородные девушки, я в кино видала». И каждый день новое платье, как при дворянстве. Другие не могут так, у них нет отцов-буржуев, и ей, стало быть, не надо выпендриваться.
