— Это ползучий эмпиризм. Эмпириков мы презираем. И от них освобождаемся быстро. И… радикально…
— Ах вон что? Угрозы. Спекуляция на партийности.
— Что вы такое? Провинциальный учителишка… Этого я вам не прощу.
— Я тоже не прощу. Вы оказываете тлетворное влияние на учеников… и вам не место в школе.
Петеркин выпрямился и собрался с мыслями, так всегда он поступал на трибуне, перед тем как ринуться на противника.
— Если вы не хвастун и сообразуете дело со словом, то надо от такого лектора, как я, освободиться. Но ведь у вас духу не хватит. Курьер, да и только. Беспартийный шкраб претендует на роль социального борца.
Все это Петеркин произносил, намеренно избегая глядеть на стол, за который надо было платить. И, изобразив собою возмущенного и, следовательно, в какой-то степени невменяемого, не прощаясь ни с кем и ни на кого не глядя, стремительно вышел.
«Однако, как он ни был выведен из себя, но отлично сыграл, чтобы уклониться от расплаты за закуски, — сидел и думал Пахарев. — Бесы… бесы… Нечаевы-Верховенские. У них «все дозволено»…
Расплатился с опечаленным Бабаем (каждый, уходящий недовольным из ресторана, причинял Бабаю большое расстройство) и в страшном напряжении чувств пошел к двери. У двери Бабай поймал его за руку.
— Отрежьте мне голову, если я ошибаюсь. Вениамин Григорьевич не в духах. Изволили уйти и не проститься. Такая умница, человек обходительный. Шибкие слова может завсегда провозглашать.
— Ничего, ничего…
— Ничего-то, оно точно ничего, да вот ему что-то не понравилось. Такая досада. Мы уж и так все горюем. Разве чем не угодили. Я не в себе.
— Стоит сокрушаться. Да пошлите вы его ко всем чертям. Ходит — хвост трубой.
Бабай укоризненно покачал головой:
— Негоже так говорить о посетителе, Семен Иваныч. Он деньги платит и завсегда прав.
Бабай проводил Пахарева на улицу.
— Ну, час добрый. Не забывайте нас… Почаще приходите. Завсегда милости просим… Мы, лишенцы, должны всем угождать.
Когда Пахарев пришел домой, то было уже совсем темно. У хозяйки теплилась лампада, освещая позолоту икон и отбрасывая робкий мигающий свет на деревянные стены. Сама тетя Сима стояла на коленях перед иконостасом с псалтырем в руках, качалась и пригибалась к полу, нараспев читая псалом: «…ибо отверзлись на меня уста нечестивые и уста коварные, говорят со мной языком лживым; отовсюду окружают меня словами ненависти, вооружаются против меня без причины, воздают за добро злом…»
Он вздрогнул от охватившего его дурного предчувствия, поднялся к себе, шагая в темноте, и долго не мог успокоиться. Он был обманут в самых лучших чувствах… И как обманут! Он вздул огонь. Первое, что ему бросилось в глаза, был портрет основоположника педагогической науки и народных школ в России Константина Дмитриевича Ушинского. Пахарев еще мальчиком учился по его книгам «Детский мир» и «Родное слово». Именно оттуда он почерпнул все первоначальные сведения по русской истории, по географии, по естествознанию и грамматике. Особенно трогательны были сказки, рассказы и басни, очень художественные, умные, поучительные, доступные и близкие малышу из народа, подобранные умело и принадлежащие лучшим авторам России. Он и до сих пор помнит их все. Это они пробудили в деревенском мальчугане неискоренимую любовь к родному слову, к России. Петеркины перечеркивают эти заслуги Ушинского и, наоборот, подчеркивают его ограниченность временем; ведь даже первостатейных гениев человечества и тех ограничивает время.
Растревоженная мысль Пахарева извлекала из закромов памяти все усвоенные в институте запасы фактов, относящихся к деятельности Ушинского.
