— Ах, дорогуша! Ты жизнь не знаешь. Бывают обстоятельства, которые сильнее правды, которые и самого порядочного человека принуждают делать глупости… Так я говорю обо всех. Но в данном случае это в первую очередь относится к Пахареву. Ведь о нем разные гадости в трубы трубят.
— Трубят Ноздревы и Добчинские… Пусть кто хочет, тот им и верит. А я ни в жизнь не поверю, да и вам не советую.
Лицо Волгина исказилось горькой гримасой.
— С тех пор как стоит мир, он то и дело указывает на зло и проповедует необходимость добра, но зло оттого не уменьшается. Да и мало ли на свете людей, которые очень хорошо знают то, с чем надо бороться, однако не борются. Ум с чувством не в ладу. И часто голос сердца, голос совести находит дорогу к добру безопрометчивее, чем разум.
— Это дамские побасенки… Любая тетеха может лезть на рожон, руководствуясь «сердцем» и «совестью». А кроме дури, ничего не получается… Емоций и у пьяного мужика хоть отбавляй. Поэтому, голубушка, я тебе не советую идти на рожон — собирать в пользу Пахарева голоса или ввязываться в его защиту. У тебя впереди жизнь, не повреди ее. Ты молодая, ума у тебя палата, сердце доброе, но не рискуй попусту. Да к тому же и у меня дети. Вынесем профкомом кой-какое постановление: найдем у него кое-какие ошибки, не так чтобы очень большие…
— Но ведь вы до сих пор только то и делали, что ставили его в пример другим. Даже премировали…
Помолчали с неловкостью и тяжестью на душе.
— Если буря эта Пахарева минует, то наше решение ему не повредит… Мы решение это пока втайне попридержим осмотрительно… до конца дела. А если Пахареву пришел крах, то бумажка эта нам не повредит… Смекаешь?
— Что бы с Пахаревым ни случилось, товарищ Волгин, я его везде защищать буду… И на профкоме останусь с особым мнением…
Волгин схватился за голову и тихо застонал:
— Пропала, девка… Враз и навсегда. Ах ты, батюшки мои, втюрилась, что ли? И тебя опутал… Как есть все с ума посходили, сами в пекло лезут. Это самоубийство, ты хоть родню свою пожалей, коли себя не жалеешь. Отец с матерью живы ли?
— Мать жива. Еще есть три сестры на моем иждивении.
Волгин наклонился, через стол зашептал близ ее уха, хоть в комнате никого не было больше:
— Мамочки! Хоть их не подводи под монастырь. Поссоришься с уоно, с профкомом — беду на всех накличешь. Мне один в губернии доверительно признался: «Сейчас недоверие друг к другу есть здоровое условие для нормальной работы…» А ты, как мотылек, сама летишь на огонь. Оказия! Что гляделки пучишь? Дойдет до укома — кому отвечать за тебя? Опять же мне.
— Я сама за себя отвечу, в уком пойду.
— Беспартийная-то? Одурела, матушка.
— Партия ведь из беспартийных образуется, да им и служит. Не думаю, что всякий партийный лучше всякого беспартийного.
— Вон ты какая занозистая…
— Уж какая есть. Надумаю — и пойду. И вас не спрошусь…
— Через головы, значит, начальства. Чует мое сердце, чует — и шабаш. Вроде ты Дон-Кихота… Против всех прешь… Сам черт тебе не брат. И против начальства, и против коллектива, и против общего мнения.
— Правда не нуждается в санкции большинства. Она не устанавливается голосованием. А коллектив тоже может ошибаться.
— Что мелешь? Ведь у тебя ни одного соображения, изволишь ли видеть, против того обилия фактов, которые мы собрали и которые вопиют. Даже на окнах, на дверях налепили Пахареву бумажки: «Убийца!» Сказывала Серафима, бабы-баптистки из окон кричали ему вослед: «Ага! Дождался, безбожник! Господь-то тебя вот и покарает». Они хоть и баптистки, а к ним прислушиваются… Факты — упрямая вещь.
— Факты ваши, которые представляются вам ясными и убедительными, потомкам могут показаться смешными…
— Вот увидишь, Пахарев не удержится не только на своем посту директора, а даже на своей должности учителя… Где у тебя силы, чтобы одолеть обстоятельства, чтобы убедить нас всех… Где, наконец, та опора, которая дает тебе право идти против общего мнения, не доверять ему…
— Опора эта — совесть.
Волгин горько усмехнулся:
— Средневековый идеализм, матушка. Что такое совесть? Революция с этим словом покончила. Найди-ко его в газетах. Совесть — вещь неясная, шаткая, от этого слова попахивает ладаном… Да и не наша эта позиция — подчеркивать роль «духа». По-нашему, в основе поведения людей лежит не совесть, а выгода, конечно не только личная, но и общественная. Раз полезно, то морально. Все тут ясно, как в арифметике. Скажем, тонут двое: захудалый дворник да знаменитый летчик. Кого ты будешь спасать в первую очередь?
— Первого попавшегося на глаза.
— Вот сразу и опростоволосилась. — Волгин всплеснул руками. — Я так и знал. Плохо ты идеологически подкована, голубушка. Полезнее ведь летчик, чем дворник. И спроси любого в здешнем городе, всяк тебе скажет, что сперва спасать надо летчика… От него пользы обществу больше. Тут — арифметика, она компас в наших моральных оценках. — Волгин засмеялся, довольный своей философией. — А совесть? Ее не взвесишь, не измеришь. Поповщина это, матушка, гнильцо.
Мария поднялась, выпрямилась, глаза ее засверкали, никогда Волгин не видел ее такой грозной.
