— Почему это одна профессия выше другой? — воскликнула она. — Откуда у вас взялось, что дворник ниже в моральном отношении летчика? Кто вас учил, что должность должна влиять на наш нравственный выбор — выбор в данном случае всякого спасающего?
Волгин пододвинул к ней ворох бумаг.
Не взглянув на них, она ответила:
— Я не поверю фактам.
— И только потому, что они идут вразрез с вашей совестью?
— Конечно.
— Ну, сударыня, ты чудишь. Тебя, как боярыню Морозову, надо сажать в сани и везти по городу показывать народу: глядите, люди добрые, она не верит фактам, она верит духу святому… Ясно?
— Тот, кому все в жизни ясно, тот просто глуп.
— На том, милая, стоим. Туманов не любим. Дон-Кихоты нам не пример. Эти дурачки не понимают ни того, за что беруются, ни того, что выйдет из их усилий… А мы отстаиваем свои идеалы не на уровне голых емоций, а трезво, по-деловому, все измерив и взвесив.
В это время вбежал как угорелый Коко, вид его изобличал человека, второй раз открывшего Америку.
— Слышали? — воскликнул он, запыхавшись. — Какой конфуз! Какое позорное пятно легло на наше общество.
— А что такое?
— Семена Иваныча искалечил жених Акульки. Клянусь богом. Выломал окна, выставил двери и стал его душить. Спасли соседи. Но сам Семен Иваныч пропал.
— Как, когда, куда?..
— От позора улизнул… Вот те крест. Я таких видывал… Накуролесят — и в бега… Может быть, он теперь в Сибири али за границей… Вполне возможно, что за границей… Таким, говорят, Керенский помогает и великий князь Николай Николаич… А также писатель Куприн, автор знаменитой «Ямы». А я хотел ему посоветовать, пока не поздно, раскаяться. Когда раскаиваются, то всегда отделываются пустячками… Ну, там какая-нибудь распеканция… Улавливаете? А может быть, он спрятался… Его все-таки собирается Акулькина родня убить. Но он, я убежден, спрятался, и даже знаю где.
— Где?
— У баптистов. Честное пионерское.
— Почему же именно у них? — озабоченно допытывался Волгин.
— Потому что, это самое, он с ними в дружбе. Я первый догадался, что он баптист. Определенно. Я у него видел книгу: «Христос и ранние христианские общины». «Почему это, спрашиваю, вы интересуетесь Христом, Семен Иваныч, на манер баптиста». — «Это, отвечает, по глупости». Ответ его — явная реакция на разоблачение… Вот почему ему выражено теперь недоверие.
— Это кем же?
— Всеми нами… атеистами и беспартийными большевиками.
— Общественным мнением, значит? — переспросила Мария Андреевна.
— Ну да… Сознательной массой. Я первый заметил, это самое, что он враг нового. Спросите Рубашкина. Как только Пахарев приехал к нам в школу, я тут же заметил. Моментально.
— И молчал до сих пор? — спросила Мария Андреевна.
— Сразу нельзя… Я долго приглядывался к нему. И вот сегодня меня как осенило. — Коко усмехнулся, вошел в раж, довольный собой и выпитой порцией водки, и продолжал: — Заметьте это, дорогой профком, и при случае премируйте, например, поездкой в «Зеленый город» или отрезом на пиджак. Пока! Бегу в школу, бегу, сообщу педам. Все-таки всем следует подготовиться к этому чудесному сюрпризу. Да, виноват, товарищ Волгин, получена ли бумага об отставке Пахарева?
— Не получена. И о какой бумаге речь?
— Отстали от жизни, дорогуша. Я сам узнал от Варвары: таинственный пакет пришел с губернской печатью и на пакете обозначено высокопоставленное учреждение. О! Инкогнито!.. Адье… Оревуар. Будьте здоровеньки. Ах, какая была стерлядка в «Париже»! Пальчики оближешь.
Он хлопнул дверью и сбежал с лестницы. На лице Марии Андреевны отражались гнев и обида.
— Безусловно, Коко известный прохвост и баламут, — сказал Волгин. — Но дыму без огня не бывает. И часто устами таких дураков криком кричит истина. Эдак издавна было с юродивыми на Руси. Так ты подумай, Марусенька, мне тебя от души жалко. Я так бы и поступил: культурненько отмежевался, культурненько. Ты послушай на улице и везде, как к нему относятся… Что только о нем не говорят.
— А вы одинаково ко всем относитесь? И к умным, и к глупым, и к честным, и к подлым, и к революционерам, и к контрреволюционерам? И всем хотите угодить?
— Ой, что ты…
— Что же вы требуете, чтобы о Пахареве все отзывались хорошо?.. Чтобы он угождал всем?
Волгин покраснел и сказал:
— Ну ты и перец!
И он начал что-то невнятно бормотать, не поднимая глаз на Марию Андреевну.
Мария Андреевна постояла молча, укоризненно на него глядя, и молча вышла.
«Вот и я когда-то был такой Дон-Кихот, — подумал Волгин. — Все искал правду-истину да правду-справедливость. И как хорошо было на душе. Хоть режь, бывало, — не уступлю, если убежден по совести. Укатали сивку крутые горки, стал ловчить. Эх, Волгин, выдвиженец… Коли назвался груздем, полезай в кузов. Неужто я такого члена профсоюза потеряю, как Маруся?..»
Потом пришла Марфуша, вызванная в профком.
— Слушай сюда, — сказал Волгин. — Прежде чем собирать профсоюзное собрание и выносить решение об исключении из профсоюза этого Пахарева, я хочу с тобой перемолвиться словом на принципиальной основе. Поняла? Прощупать настроение членов комитета…
— Что ж такого… ежели власть… прощупай, — ответила Марфуша угрюмо.
