— Вот, Маша, подивись: не прошло и двухлетия после того, как мы окончили педагогический вуз, а уже безнадежно устарели, отстали, если верить журналам, — сказал однажды Пахарев.
Мария Андреевна подняла брови:
— Надо поглядеть, от кого мы отстали.
Семен Иваныч сидел в кабинете, обложившись книгами и журналами, трактующими ставшую вдруг очень модной новую дисциплину — педологию. Она у всех вдруг стала притчей во языцех. На местах тревожно и спешно искали педологов, но кто их готовит и где они находятся, никто толком не знал. Никто не знал и того, что это за дисциплина, которая заявила себя так неожиданно и властно, «ставившая дело на научную ногу», как писали.
Пахарев продолжал, принимая нарочно растерянный вид:
— И каждый раз начинается всякое новшество с того, что оно «научно», а все, что было до этого, «не научно»… На этот раз дискредитации подверглась старушка педагогика, без которой всегда не мыслилось воспитание и обучение детей и которая сразу объявлена «грубой эмпиреей». А мы, Маруся, так старательно изучали с тобой педагогику, и оказалось, что зря. Если принимать все это всерьез, то выходит, что все наше поколение состарилось, не успевши созреть, что оно неисправимо покалечено на корню… Вот такая история…
Мария Андреевна тихо засмеялась:
— Полно, Семен, притворяться. Ты ищешь опоры? Зачем тебе опора. Без нас ты знаешь, что величайшая ошибка в деле воспитания — это всегда непомерная торопливость…
— Умница ты у меня. — Семен Иваныч заметил, как она вся сразу зарумянилась. — Но надо посмотреть, как говорится, лису в ее норе, узнать, что делает педолог у Мастаковой, у Троицкого. Только после этого соглашусь принять педолога в школу. А то пойду на конфликт с Арионом. Или пан, или пропал…
— Нельзя хорошо самому начальствовать, не научившись подчиняться.
— Нет, Маруся, ты тут не права. Воспитатель не чиновник, а если он чиновник, то он не воспитатель. — Он тяжело вздохнул. — Вот уже получена инструкция от Ариона: принять приезжего педолога в нашу школу, хотя я не знаю, кто он такой.
— Прошу тебя, не теряй благоразумия, не пойдешь же ты против Наркомпроса.
— Я пошел бы, да со мной не пойдет коллектив.
— Конечно, и коллектив не всегда прав, но лучше пока посчитаться с общественным мнением… Да и самому подумать: семь раз примерь, прежде чем раз отрезать. Проверенная мудрость.
— Есть и противоположная ей: куй железо, пока горячо.
— Поглядим, что в этих брошюрах. Посмотрим, что это за педолог, которого прислала губерния.
Пахарев хлопнул по ним ладонью, и они привскочили на столе, посыпались на пол.
— В этих брошюрах, написанных развязным языком, трубят, что педагогика не наука, лженаука. — Он поднялся и зашагал в волнении по кабинету. — Педагогика не наука! Положим, что не наука! Но она — искусство! Самое трудное, самое сложное, самое высокое и самое необходимое для народа…
— Тише, тише, — сказала Мария Андреевна. — Ты нарушаешь мои прерогативы. За ход учебного процесса отвечает в первую очередь завуч… И я дала распоряжение выслушать на педсовете этого нового педолога на этой неделе.
— Подчиняюсь, — ответил Семен Иваныч. — Видите, я умею подчиняться. Учусь видеть свои слабости.
— А уж это признак какой-то силы.
— Не идеализируй меня, Маруся, не идеализируй.
— Но ведь ты меня идеализируешь же.
— Это да…
Докладчик произвел на всех очень хорошее впечатление. Говорил он умно, толково, все время ссылался на громкие авторитеты Западной Европы, кстати и умеренно цитировал классиков марксизма, так что никто ничего ему не мог возразить и все чувствовали себя на положении учеников-новичков, которые разинув рот постигают мудрость освоения чтения по слогам. Вопросов тоже не было, потому что никто ничего в этой области не знал и не рисковал показывать свое невежество.
Только Шереметьева попросила слово и произнесла с пафосом, обращаясь к педологу:
— Наши чувства, дорогой товарищ, достигли высокого накала, когда мы узнали это новое понятие — «педология». Трудно выразить в словах всю нашу готовность внедрять ее в жизнь. (Она поискала в памяти новые «актуальные» слова о педологии, но не нашла их и ограничилась ходовыми фразами.) Педология — это новое доказательство забот партии о школе и просвещении. Ветры коммунизма, ветры будущего обвевают наш педагогический коллектив, и мы горим и сгорим на своем посту…
Чувство неловкости испытали все, но притворились, что не испытали.
В ту пору фрейдизм входил в моду, объявлялся «дополнением» к марксизму. Историки и литературоведы писали сочинения, объясняя поведение героев и замыслы писателей сексуальной теорией Фрейда о могуществе подсознательного.
Пахарев поблагодарил педолога за очень содержательный доклад и удобопонятность изложения. А Арион Борисыч, который снизошел до того, что удостоил это собрание своим присутствием, сладко ухмыляясь, сказал:
