— Разбойник! — кричали. — Детоубийца! Надети своих детей, да над ними и изгаляйся…
— Мы все, как один, пойдем против тебя в свидетели, мы такое самовольство не потерпим…
— Под суд! Под суд его, чужанина.
В толпе показывали кулаки, топали ногами, потом стали кидать камни в нашу сторону. Несколько окон выколотили напрочь, осколки стекла со звоном посыпались рядом с Семеном Иванычем. Кто-то крикнул:
— Дайте ему, истукану, между глаз.
Вдруг Семен Иваныч смело шагнул с приступка прямо в толпу.
— Православные! Нишкни! У него оружия! — взвизгнул кто-то фальцетом.
Толпа шарахнулась и сгрудилась у калитки. Он подошел к ней вплотную и поднял руку:
— Сейчас вам покажут девочку! — крикнул Семен Иваныч и махнул рукой в нашу сторону.
Я подвела Нину к распахнутому окну. Ей как раз к этому дню сшили формочку: коричневое платьице с белым передником и батистовым воротничком. Две ее косички были перехвачены голубенькими бантиками, и она выглядела чистенькой и очень хорошенькой.
Толпа сразу притихла. Женщины явно залюбовались ею. Некоторые сменили свой суровый вид на улыбку.
— Иди к маме! Иди! — закричали ей из толпы. — Мама тебя ждет. Она приготовила тебе калачик. Иди не бойся.
Но девочка энергично замотала головой в знак явного несогласия.
А шинкарка воздевала руки в сторону девочки, называла ее ласковыми словами, умоляла спуститься вниз к «родной мамочке».
Девочка оставалась непреклонной. Народ заметно остыл и, недоумевая, начал расходиться. Но подголоски шинкарки все еще продолжали мутить народ.
— Все-таки она мать, что хочет, то со своим дитем и делает. Чужим людям в это дело вмешиваться непригоже.
Другие говорили:
— Суда не минуешь. Суд разберется, матушка. И беспременно дочку возвратит тебе, так что ты больно не убивайся.
И действительно, шинкарка не отказалась от жалобы.
Суд состоялся. Учком был там в полном составе. Шинкарка принарядилась, даже волосы прибрала в пучок и сидела смирно, как настоящая добрая мать. Излагала свою жалобу тихим и умильным голоском. На этот раз она напирала на то, что Нина у нее «единственное взглядище» — одна-разъединая дочка, одна в сиротской жизни отрада и надежда, на старости лет твердая опора. Что она — шинкарка — в дочери «души не чает» и только наглым обманом ее сманили учителя и «косоломцы». Откуда что взялось: шинкарка заливалась слезами, пела соловьем…
— Доченьку мою испортят… Научат худому, а кто, кроме родной матери, ее на ум наставит, добру научит… А грамота ей вовсе не нужна, у ней кость черная…
Судья ее выслушал, не прерывая, и потом сказал:
— По нашим правилам, гражданка, в подобных случаях мы опираемся на желание самого ребенка и выносим решение только в его интересах.
И велел ввести Нину. Ее ввел за руку Семен Иваныч.
Нина увидела мать, побледнела, задрожала и прижалась к Семену Иванычу. Потом она заметила у другой стены Марию Андреевну, глаза ее засверкали, она улыбнулась ей и успокоилась.
— У тебя сейчас, девочка, две мамы, — сказал судья. — Они спорят между собой — кто из них настоящая. Кого ты сама выберешь, та и будет твоей настоящей мамой. Решай.
— Иди, иди сюда, дитятко милое, — произнесла сладким голосом шинкарка и раскрыла навстречу Нине свои объятия. — Я тебе конфеточек приготовила и парного молочка на ужин.
Зрители в зале замерли от ожидания.
Семен Иваныч отпустил Нину. Она рванулась и, отпихнув протянутые руки шинкарки, бросилась к Марии Андреевне.
Зрители разом ахнули. В зале послышалось:
— Вот, значит, как слагается.
— На всячину свое средствие.
— Разрази меня громом, испортили ребенка мово, приворожили! — заревела белугой шинкарка на весь зал. — Доченька моя ненаглядная, золотко мое, ты еще несмышленыш, тебя вороги мои обманули! Опомнись!
Нина отвернула от нее свое лицо.
— Да и что это на свете деется! — завопила шинкарка, обращаясь в зал. — Граждане, рассудите сами, как кромешная сила опутала греховными сетями мою дочку… Граждане, помогите!
Судья поднялся из-за стола и произнес:
— Чудесно Горький выразился: любить детей — это и курица умеет, а вот воспитывать их — это и подвиг, и гражданский долг, и великое уменье. Выходит, мать не та, что родила ребенка, а та, которая его воспитывает.
Все были очень довольны решением суда, и вслед за шинкаркой народ повалил из зала.
— Нет у тебя ничего святого, — кричала шинкарке в ухо женщина, которая ее до той поры защищала.
— Вредная, — решил народ. — Ее не только материнства лишить, а лишить и свободы.
Так и осталась Нина нашей подшефной. Так и утвердилось за ней это название — «Школьная сестрица».
Семен Иваныч рассказывал на уроке о декабристах и надумал показать нам портреты тех из них, которых Николай повесил. Он подошел к шкафу с обществоведческими книжками и тихонько потряс замок. Замок открывался без ключа, если его тряхнуть, и это все, конечно, знали. Семен Иваныч рылся долго, потом расстроенным голосом произнес:
— Видно, книга в другом месте…
