А Пахарев в это время уныло бродил по Круче. Там было оживленное гулянье. В реке купались, ловили рыбу. Он сидел в павильоне и пил пиво, чтобы чем-нибудь развлечься. Он был встревожен необычайно. Рядом с ним сидела парочка. Шли разговоры, которые были ему неприятны. Как вдруг его внимание привлекла фигура женщины, закутанная в мохнатую простыню. Лица ее нельзя было разглядеть, но манера так именно заворачиваться в простыню была Пахареву очень знакома. Женщина шла в гору одинокая, медленно ступая, то и дело останавливаясь и вглядываясь из-под ладони за реку. Точно посторонняя сила толкнула Пахарева к ней навстречу. Она спокойно, словно давно ожидая этого, взяла его руку и спрятала на груди.
— Все дуешься… ой, детка, какой ты капризуля. Проучила я тебя немного. Ну, не беда. Милые бранятся — только тешатся.
Угадывала его мысли точно.
Непобедимая радость сковала Пахарева, он не в силах был говорить и глядел ей в глаза с покорным восхищением.
— Отойди, мой друг, — произнесла она назидательно ласковым тоном, — ведь я была уверена, что ты хороший и только зря расстраиваешь себя и меня. Встретимся вечером, я приду. А сейчас тороплюсь, сзади меня следуют подруги, дамы просто приятные и дамы весьма неприятные во всех отношениях, — и она быстро, коротко коснулась губами его щеки.
Он выбежал на Кручу совершенно счастливым. Он всем улыбался, и улыбался при этом так некстати, что некоторые останавливались и глядели на него недоумевая. Холодок поцелуя все еще дрожал на его щеке. Он боялся, что ощущение это испарится, и старался держаться чуть-чуть в отдалении от людей и предметов, которые могут задеть его. Когда он подошел к буфету и протянул деньги за пиво, сам удивился, увидя, как руки его дрожали.
Было в этом что-то очень обидное для его человеческого достоинства и для учителя, призванного воспитывать молодежь, но не могущего воспитать свое собственное сердце… Но ведь, черт возьми, можно воспитать свое сердце… Тогда к чему бы была нужна педагогика, самопознание. Он как-то сказал Людмиле об этом.
— Сердце наше часто шутит над нашим умом, малыш, — ответила она. — И все это лишнее свидетельство тому, как бывает иной раз смешон и бессилен твой разум, если забирается в иную область, где он слеп, как котенок.
Он стал ее знать лучше. Ее самодовольство и самонадеянность в отношении своей воспитанности и парадоксального образа мыслей выводили его из терпения, в такие минуты он говорил ей обидные слова:
— Только грязный ум может занимать себя около красоты женского тела, отдавать свои благородные силы в неволю вожделениям… Извини, это глупо… и низко.
— Пресытился ты мною, мальчик, — ответила она. — Но это тоже проходит. Не нами любовь выдумана… Все мы, бабы, одинаковы. В ваших душах вырастают Беатриче и Лауры, если душа воздыхателя высокая. А если низкая — то уж не Лаурами он нас видит, а рядовыми потаскушками… От своих представлений зависит мир… опыт любви — самый потрясающий и по взлетам и по падениям. Всякий берет из него в меру своей испорченности…
— Основной смысл любви — вовсе не наслаждение.
— А что же, мальчик?
— Продолжение рода человеческого.
— Если бы природа нас на это только обрекла, чем мы были бы выше животных?
— Ах, не можешь понять. Я не разделяю теорию «стакана воды». Дескать, при коммунизме удовлетворить половую потребность так же будет просто, как выпить стакан воды… Наоборот, любовь утончится за счет духовной сферы.
Она заливалась хохотом:
— Кто тебе мешает. Сдерживайся.
А он думал:
«Как все это, в самом деле, оскорбительно. Брыкаюсь, а толку нету. Чувство должно связываться с идейной близостью, а я не знаю ее. Да, трудно отделаться от собственной души. Но Людмила не на такого напала».
Он решил от нее освободиться. Вписал в памятную тетрадь «Наедине с собой», куда заносил заметки о смысле жизни, о самопознании, о правилах здоровой жизни, афоризм такой: «Самообладание, самодисциплина — не рабство, они необходимы и в любви».
И чтобы не быть дома, он стал ходить к Василию Филиппычу позировать для портрета.
Пахареву было наперед скучно от неуемного мычания добродушного учителя, который и разговаривал всегда только о живописи, любил одни только картины, одно только искусство.
— Надо же, брат, знать, своих коллег получше, — сказал Пахарев сам себе, — любопытно же все-таки, чем живет этот крот. Наверно, затхл его мир и узок. Домик с палисадником, в доме добрая старушка — заскорузлая капотница, чаепитие, канарейки, кошки…
