Угомонившиеся, они сидели на горячем песке. Город, раскинувшийся на холмах, был облит светом заката. Он глядел на нее и думал, что любовь не накладывает на нее никаких обязанностей. Она ничего не требует от него и в свою очередь не терпит каких бы то ни было ограничений. Она, например, нисколько не интересовалась его прошлым, а свое даже не считала нужным вспоминать. Пахареву казалось, что в этом заключалось что-то очень обидное для него, нечистое.
«Неужели, — думал он, — мне также надлежит затеряться в закоулках ее памяти, рядом с проезжими актерами, фамилии которых она забыла, или этими шалопаями, которые у нес были до меня? Может быть, тот же Коко смеется надо мной?».
Заикаясь, подбирая слова, которые не смогли бы ее обидеть, он сообщил ей о своих опасениях.
— Чем ты недоволен, — ответила она, — кроме тебя, я никого не люблю. Мой муж тебе не мешает, тебя я ничем не обременяю. Что значат твои жалобы, мальчик? А еще кичишься передовыми взглядами современника.
— Если есть любовь, ее не следует стыдиться, — сказал он, — потому что любовь и позор — понятия несовместимые. Если налицо препятствия, их надо преодолевать. Мне надоела эта, извини, роль анекдотичного ветреника при глупом муже.
— Солнышко мое, уж не думаешь ли ты на мне жениться? — сказала она смеясь. — Вот потеха, мой милый малыш.
— Если у меня хватило духу сойтись с женщиной, которая имеет мужа, значит, я готов был ко всему, отсюда проистекающему. За кого ты меня принимаешь? За любителя клубнички? Я не могу так. Я не люблю этого… этого прожигательства, если не сказать — распущенности.
— Почему распущенности? Неужели ты думаешь, что весь мир, как он есть, мир морей, гор, лесов и долин, мир зверей и людей, сколько их есть на свете, — это одно сплошное заседание с принципами, уставами, ограждениями и предосторожностями, заседание, на котором одни говорят мудреные речи и дирижируют, а другие спят или таращат глаза, чтобы показать, что они еще не заснули. Ты любишь доклады, заседания, принципы, а я люблю музыку, умных мужчин, беспринципную любовь и французские романы.
— Это ужасно, это цинизм, — возмущался он.
— Это не цинизм, а благоразумие. Я почти вдвое старше тебя. Придет время, ты меня разлюбишь. Так как тебя будут заедать принципы долга, честности и еще чего-нибудь, ты не бросишь меня, а мне некуда будет деться, и мы завершим нашу сладостную историю о любви постылой семейной каторгой.
— Но пойми же ты… Не быть только самцом — я считаю это естественным для человека.
— Многие считают естественным то, что попросту невежливо и грубо. Любите женщину, какою вы ее сделали или делайте ее такой, какую вы любите, — ответила она назидательно. — Удивительные манеры у этих мальчишек, пресытившихся доверчивой женщиной, рисоваться чистыми и сваливать всю вину на нее.
— Да, я мальчишка, — вспылил он. — Я жалею, что не остался им дальше.
— Но жалеть не о чем. Адам через Еву невинности лишился, но зато стал человеком мудрым, опытным, прародителем новой, самой деятельной породы земнородных, создавших науку, технику, государства, философию и искусство. Какая глупость и скука царили бы ко вселенной, если бы Ева не соблазнила Адама!.. Твоя Марья Андреевна на ее месте была бы на высоте, но тогда и мира не было бы… Ах, эту постнятину я ненавижу… Кому из мужчин нужен ее ум, ее гордость, ее чистота, великодушие, даже талант учительницы, если она как женщина — пустоцвет и никого ничем не задевает. Однако если сама глаза пялит на тебя, то у нее даже шея алеет. Святоша! А вот проходит мимо меня с таким видом, точно боится замараться.
— Это в обычае порядочной женщины, их жизни…
— Что ты, милый мальчик, знаешь о жизни? Пустяки. В тебя стреляли кулаки — эка невидаль. Ты не видел, как князья-отцы стреляли в своих детей-девочек, чтобы избавить их от постели махновцев, как дети в Крыму, когда мы удирали, падали за борт судна и разбивали себе головы о сходни, а их матери тут же сходили с ума. Ты сейчас видишь деловую сторону моего брака, и это тебя коробит. Но ты никогда не думал о том, что для меня и мне подобных все способы сохранения жизненной устойчивости были исчерпаны: национальные, семейные, профессиональные, даже религиозные. Все сразу обесценилось… полетело в бездну. Что еще могло остаться святым и священным? А, да что с тобой толковать, детка.
— Говори, говори дальше… Это интересно.
— Хватит. Я не могу позволить себе, чтобы одержимость прошлым парализовала мою волю к успехам в будущем.
Это был случай, когда она позволила приоткрыть уголок завесы ее прошлого. Как бы ни старался он проникнуть в него потом, встречал заговор молчания.
Он счел себя чрезвычайно обиженным такой манерой разговаривать о вещах, которые ему представлялись достойными других слов и другого к ним отношения. Началась серьезная ссора. Они переехали реку, не обмолвившись словом, и расстались не простившись.
