— А о вкусе к добру, — игнорируя Катьку, продолжала спрашивать Лизу Тоня, которая никогда не показывала виду, что она, к своему неудовольствию, обнаруживала в себе невольное уважение к подруге за ее независимость и смелость суждений, — разве это не ново? Нам никто этого не говорил: папы и мамы приходят и спрашивают учком: мой сын не озоровал ли, не ленился ли, не грубил ли учителям? Но никогда не спрашивают: добрый ли мой сын, любят ли его товарищи, помогает ли он другим, не обижает ли слабых. Это никого не интересует. А доброта — отзывчивость, чуткость, внимание к людям — это в самом деле одно из самых высоких душевных качеств.
Лиза снисходительно улыбнулась:
— Если бы ты, Тонечка, читала Библию и особенно заповеди Моисея и Нагорную проповедь, ты знала бы, что о добре сказано конкретно и в тысячу раз сильнее, и поэтичнее, и трогательнее, и убедительнее две тысячи лет тому назад…
Рубашкин выложил четыре копейки, взял пирожок, уже третий по счету, и заговорил:
— Что он нам проповедовал: слюнтяйство, христианскую жалость… Сострадание… Чудак! Ведь это буржуазные понятия… Может, еще милостыни подавать? Сейчас не жалость, а ненависть нужна! Ненависть к падающему миру! А вы раскиселились, распустили нюни. Жесточайшая классовая борьба идет в мире: кто кого! Трещат троны, рушатся капиталы… Происходит переоценка всех ценностей. А он — «сострадание»… — Рубашкин презрительно махнул рукой. — Кабы моя воля, я его по всем пунктам в пух бы разбил. Да только не стоит… Девчонки, вы, пожалуй, взвоете от «сострадания». И притом же, чем дальше в лес, тем больше дров. Гусей раздразнишь. Все-таки как-никак он приставлен к нам вроде начальства. Терпи, Рубашкин, до срока, терпи!
— Гляди-ко! — захохотала весело Лиза. — Наш доморощенный Базаров что-то все-таки усвоил из римской истории. И верно подметил Семен Иваныч: «Вот и стали вы на год взрослее».
Все пуще засмеялись, а Рубашкин нахохлился. Он привык к тому, что теперь почти все в группе не принимали его всерьез, и в этом он видел верный знак: он их всех перерос, и образ его мыслей и поведение для этих «маменькиных сынков и благовоспитанных дочек» абсолютно недоступен. Теперь только кое-кто из младших беспрекословно ему подчинялся, вроде Женьки, и перед ним благоговел.
— Дошли мы до ручки, докатились до некуда, даже сам Рубашкин нам, протухшим интеллигентам, перестал быть непререкаемым авторитетом, — подшучивали над ним девочки, произнося это сугубо серьезным тоном.
— Да уж до того дошли, что нэпманов берем под защиту, — огрызнулся Рубашкин сердито, — а в школьном штате попы… Куда дальше идти? Полное идеологическое болото.
— Портянкина и Мухитдинова не нэпманы, они — школьницы, — сказала Лиза.
— Конечно, — поддакнула Тоня. — Они не отвечают за выбор родителей.
— С кем ты блокируешься? — укоризненно попрекнул Тоню Рубашкин и горько поморщился. — А еще учком, комсомолка!
— А ты отгораживаться хочешь от беспартийных?
— Жалко мне тебя, Светлова… Скатываешься в оппортуну. Медленно, но верно.
— Какой ты кровожадный, Рубашкин. Все бы тебе сокрушать, прорабатывать, разоблачать, искоренять. Никого не жалко.
— Жалость — классовое понятие, я уж отмечал вам это. Повторить? Повторю! Надо знать, кого жалеть, кого обижать, кого не трогать, если для нас они нейтральные. Например, середняк в деревне. Без этого разделения нет правильной политики. А политика — высшая из наук. Злость к злу есть добро! Впрочем, чего вы с Пахаревым понимаете в нашей диалектике…
— Ну-ну, валяй, кроши налево и направо. Правосудие потом разберется, кто прав, кто виноват.
— Что тебе смешно? — накинулся он на Тоню. — Ты же давно увязла в обывательском быте. Тебе бы на Вшивой горке баптистами управлять. Там только и разговору: «бог есть любовь», «не обижайте частную собственность».
Все еще более оживились и захохотали и стали делиться впечатлениями о сектантах, которых в городе была уйма. Лиза и тут не преминула пояснить:
— Мне про баптистов папа рассказывал. Он все секты исследовал, сам на попа готовился. Баптисты — средневековая секта. Вот какая давность, Рубашкин. В нашем городе баптисты с незапамятных времен, ведь они среди кустарей чаще всего и свивали себе гнезда. Да, они отрицают войну, насилие, государство, но пока, говорит папа, никто на фабрике лучше их не работает. И честны — все до единого. Уж так честны. Вот, Рубашкин, это тоже диалектика.
Рубашкин поджал губы и бросил на Лизу презрительный взгляд.
— Не криви губы, все равно не напугаешь, — продолжала Лиза. — Я читала старинную книгу, там говорилось, что баптисты тоже за социализм…
Ее прервал Рубашкин:
— Читаешь ты, Надзвездная, только одну старину…
— Читаю и новое. Но только старинные книги правдивее новых… Конечно, и из старых есть лживые книги… Как и из новых…
— Почитай еще «Дневник Кости Рябцева…»
— А я читала.
— С чем тебя и поздравляю. Писака вывел дурачка-школьника в качестве положительного типа. Это же наглость с его стороны. А такие же дурачки читают и верят, что дети рабочих и советские школьники — форменные недотепы.
