— То-то и есть, что заметил. Вот я и думаю, что Пахарева тоже нельзя трогать… Парень советский вуз окончил, прошел студенческую чистку… Новые веяния в голове, и все такое. Свежие всходы… Почитай, что Луначарский пишет: свежие кадры надо беречь. Не трогай Пахарева, красавица моя, коли не хочешь попасть в беду. Он тоже ведь из зубастых. О! Может и сдачи дать. Не раскусил я его как следует, а вижу, что зубастый. И побаиваюсь, надо признаться… Эти молодые марксисты молчат, молчат да вдруг как цапнут… У них диалектика такая: просунет там хвост, где не лезет голова. Петеркина еще больше побаиваюсь.
— Бог ты мой! Так ты трус?! Этого еще недоставало, чтобы я вышла замуж за презренного труса. Начальник! Боится кого? Подчиненного. Если бы был этот самый Пахарев на твоем ответственном месте, да он тут же бы истер нас с тобой в порошок. А тебя заставил бы подметать улицы… Да, да, он такой… Он раскулачивал мужиков в семнадцатом году, выбрасывал грудных детей из люлек в стужу, он зорил наши дворянские гнезда… У него нет уважения ни к старшим, ни к дамам, ни к начальству… Я эту породу ох как знаю. — Людмила Львовна даже покраснела от волнения. — Если бы у него была бы хоть капля благородства в крови, знание такта и этикета, разборчивость в людях, он не поступил бы так дурно… со мной… бишь, с теми, с кем ему приходилось знакомиться… И вообще…
— Матка, ты завираешься. Не мстишь ли ты ему за то, что он не заметил твоих обольстительных прелестей? Признаться, у тебя это в характере: мстить всем, кто не восхищается тобой. Да, да, не спорь. Я понял это тогда еще, когда этот самый Аполлон — Коко прошелся с девицей на виду у всех под ручку, и с тобой тогда сделался обморок. Помнишь? На Большой Круче?
— Брось врать, папка. Никакого обморока со мной не было, просто соринка в глаз попала, я остановилась, и у меня немножко закружилась голова. Ты же псих, только я никому не говорю, и тебе почудилось, что я грохнулась в обморок.
— Да ведь я сам тогда за доктором бегал, золотко мое.
— И тут, папка, врешь. Ты все, пупсик, безбожно перепутал. Ты бегал тогда в бар пиво пить. Еще оглядывался, нет ли рядом учеников.
— Да нет, матка. Тому минуло всего три года. И я хорошо помню, еще доктор тер твои виски нашатырным спиртом…
— За три года у тебя, Ариоша, в башке все перемешалось. Коко — олух, и я никогда не считала его достойным своего благосклонного внимания… Но он, конечно, галантный олух, и очень удобен для приличных дам, его можно послать куда угодно и за чем угодно, и он все сделает точка в точку, и даже за свой собственный счет. А это качество превосходное в кавалерах. Между прочим, за кого ты меня принимаешь, Ариоша, навязывая мне Коко? Мне, разумеется, приятны услужливые молодые люди, я к этому привыкла, но я никогда не унижусь до вероломства по отношению к своему законному мужу. Не забывай, что я смолянка. Прочна институтская закваска, Арион. Поэтому я постоянна, как Пенелопа. Вот одно время, помнишь, ты попрекал меня близостью с колченогим Габричевским. А что между нами было? Пшик. Он подносил мне цветы, кормил мороженым, катал на лодке, водил в кино, и только. Но ведь это миссия всех порядочных мужчин. Если бы ты был более воспитан и понимал бы, что ублажать капризы жены — нет выше удовольствия, то гордился бы, что я очень многим нравлюсь… Это и тебя украшает, как украшала нудного урода Каренина его блистательная жена красавица Анна.
— Вот наставишь рога и буду всю жизнь с этими украшениями ходить… А ты, кажется, мне уж наставляла…
Людмила Львовна взвизгнула, это значило, что она дошла до точки кипения, и если ей сейчас продолжать перечить, то начнется ужасная истерика. Поэтому Арион Борисыч смолк. Но в то же время он знал по опыту, что, если тут же не воспротивиться ей, она втянет в беду. Хоть мозги его и плохо варили, но у него хватало смысла на то, чтобы в таких случаях быть начеку и жене не поддаваться. Только что целый год трубил он под ее диктовку, что школа Луначарского пошла в гору, что ее директор — «новый педагог, нащупав слабое звено в учебном процессе, вытянул всю цепь». Арион Борисыч даже выхлопотал Пахареву путевку в дом отдыха, вывесил его портрет на доску Почета. Нет, нет! Он не позволит бабе над собой верховодить, дурачить, не допустит водить за нос…
— Ты хочешь меня сделать тюфяком, посмешищем, Людка? Но это тебе не удастся. На-ко, выкуси! И так в городе говорят, что я дурак.
— К сожалению, они недалеки от истины, милый. Ты на службе потому и держишься, что у тебя жена такая оборотистая и умница. Твои все начальники от меня без ума. Пора хоть это понять и зарубить на носу.
— Кабы была бы ты умница, так не срамила бы так мужа. Он может и оскорбиться.
— Оскорбляйся, кто тебе мешает?
— Как хочешь, а от справедливости я не отступлю. И дискредитировать Пахарева не позволю. Вот тебе на орехи.
Всегда, как только жена объявляла против кого-нибудь из молодых людей поход, так тотчас же Ариону Борисычу он становился симпатичным…
