А на дворе возле избы суетились братья и заботливо кормили, скребли и растирали усталую Валко. Злой и растрепанный, сидел на пороге Эро и скрипел зубами, а на полке под дерюгой спал Юхани. Когда Валко была накормлена, братья пустили ее пастись на выгон, поставили двуколку оглоблями к стене и сошли в избу, с горечью вспоминая о тщетно жданных праздничных яствах. Наконец в избу вошел и Эро, сердито поглядывавший из-под бровей. Тогда Юхани, высунув из-под дерюги голову и взглянув вниз, проговорил: «Так ты еще и злишься, бычок? Может быть, тебя наказали зазря, упрямый баран? Черт возьми! Да если б мы выпороли тебя по заслугам, вряд ли ты добрел бы на своих ногах до избы. Ей-ей, поверь моему слову! Скажи спасибо, что так легко отделался. А Симеони ждет иное. Да, пусть он смажет свою спину медвежьим салом, прежде чем посмеет открыть дверь. И поделом, поделом ему! Продать водку, чтоб потом, когда кабатчик смешает ее с разной дрянью, купить ее втридорога обратно! И спустить на эту бурду и жалкий сироп всю рожь, до последнего зернышка! Промотать все, что только нашлось в телеге, на водку, на сиропы и разные булки и пряники. Ах, кто бы подумал такое о Симеони! И это… и это и есть его благочестие? Плоды его усердных молитв? Впрочем, удивляться тут особенно нечему. Жаль, конечно, но набожных людей частенько тянет к водке, они так и норовят втихомолку пропустить глоток-другой, прикрывшись дверцей шкафа. Как я ни глуп, а это-то приметил. Вспомним, к примеру, хозяина Хяркямяки. Его считают набожным человеком, а он ходит целый день на последнем взводе, красный как угли на жаровне. Поглядите, как он выходит из своей комнаты, только что встав из-за молитвенника. Первым делом он направляется к шкафчику и там тихонечко совершает этакий маленький обряд причащения. Потом выходит во двор, шествует в конюшню, и бедный работник уже знает, что сейчас ему предстоит выслушать длиннейшую проповедь. Но ведь и самый никудышный поп когда-нибудь да кончает службу. Дверь наконец скрипит, и старик бочком пробирается в хлев. И там в пекло попадает несчастная работница, а хозяин, красный как петух, все ворчит и кудахчет, все отчитывает и наставляет ее, старый хрыч! Но ведь и голодный год когда-нибудь да кончается. И старик ковыляет из хлева в избу. Вот где шум-то начинается! Целый час, а то и два слушают хозяйка с дочкой эту грознейшую проповедь. Иногда и хозяйка не стерпит и огрызнется в ответ, а дочка все молчит, только слезы капают у бедняжки. Ах ты, чурбан! Но наконец у проповедника пересыхает в горле, и он идет к себе в комнату промочить его у шкафчика. А потом опять молитвенник в руки, и начинается такое песнопение, что косяки дрожат. Так и проходит день за днем вся неделя, а в воскресное утро он прихватывает с собой дочку и на рессорной двуколке важно катит в церковь. На голове котелок, высоко торчит воротник. И вот он сидит в божьем храме, губы подобраны, брови вздернуты до середины лба, и этак благолепно вздыхает, да и сам такой торжественный, важный и степенный, как только что выхолощенный бык. Так вот и торчит, как межевой столб в лесу. Ну, а когда возвратится из церкви — едва только успеет въехать на свой двор, как сразу же несется, будто на пожар, к заветному шкафчику, и тут уж старик пьет так, что ни капли не оставит. Вот как славно попивает, а люди-то считают его столпом мира! Вот какой страстью одержим этот благочестивый муж. И кажется мне, что с Симеоном будет то же самое, окажись он по счастливому случаю на месте Хяркямяки. Правда, божье слово с годами во многом изменило его, этого отрицать не приходится, хотя порой он даже чересчур любит копаться в своей душе. Да, да. А в других случаях он обыкновенное дитя мирское, такой же великий грешник, как и я и любой другой. Иногда такое выкинет, что без хорошей взбучки никак не обойтись. А уж на этот раз он сыграл с нами поистине бесовскую шутку. Послушаться голоса дьявола, пропить весь воз без остатка и не привезти нам ни крошки на праздник! О, поневоле заскрипишь зубами! Но погоди ж, погоди, мы его еще так отделаем, что изба ходуном заходит». Так говорил Юхани, выглядывая с полка. Потом он снова опустился на постель и заснул. Остальные тоже повалились спать и проспали до следующего утра.
Прошло много дней и ночей, а Симеони все не появлялся. Братья опять стали строить всевозможные догадки, однако на душе у них было неспокойно, особенно когда Эро наконец рассказал об истинном состоянии Симеони. Через два-три дня злость Эро немного улеглась, и он ворчливо поведал братьям о том, что было с Симеони на обратном пути из города. Он что-то частенько толковал о маленьких, всего с дюйм ростом, существах, которые, как он говорил, тысячами роились вокруг него. Эро рассказывал об этом с видом угрюмым и недовольным, однако его рассказ изменил отношение братьев к Симеони.
