— Пойми, что так не делается: прежде мы запретили Саше трогать птицу, а сейчас оказывается, что в этом нет ничего страшного. И как теперь ей следует воспринимать наши слова? Разве может она после этого всерьез относиться к выдвигаемым нами требованиям?
— Я никогда не была против. Это ты один с самого начала так решил… Ты вообще страшным занудой сделался, Юра, — ко всему цепляешься. С тобой невозможно тяжело стало. Раньше ты таким не был.
Слова жены задели Юрия за живое. В очередной раз услышав упрек в том, что он напрягает окружающих, он попытался взвесить ситуацию и понять, не являлось ли сопротивление с его стороны действительно лишь необоснованной придиркой, но, заглянув в себя, только еще более утвердился во мнении, что абсолютно прав. Недовольство его было вызвано сейчас не тем, что супруга пошла на уступку сестре, разрешив вопреки установленному в семье правилу взять в руки питомца (чего ни он, ни Ольга, ни Саша себе не позволяли), и даже не тем, что это дискредитировало в глазах дочери их родительский авторитет и справедливость предъявляемых ими требований; главная причина его возмущения заключалась в том, что трогать птицу, по его убеждению, было совершенно излишне и вредно.
«Зачем это нужно делать? — недоумевал про себя Юрий. — Вроде бы взрослая женщина, а не может оценить последствия своих поступков. Очевидно, канарейке неловко и неприятно оттого, что ее зажали в человеческой руке. Зачем же тогда брать ее, доставлять ей неудобства, дискомфорт, возможно, даже боль? Для чего? Для собственного удовлетворения, ради забавы — и только лишь для этого. Для Саши это еще может быть простительно, но в тридцать пять лет сидеть и мять в руке десятисантиметровую птицу, чтобы усладить свои мимолетные импульсивные порывы, просто недопустимо. Что с ней случилось бы без этих двух минут поглаживания? А у канарейки сейчас настоящий стресс».
Все это было очевидно для Юрия, но он чувствовал, что если озвучит свои мысли, то его никто не поймет, а только возразят, что ничего страшного в действиях Кристины нет, расценив его слова не иначе как очередную необоснованную придирку к сестре, и потому молчал. Думая обо всем этом, смотря на кулак с зажатой в нем канарейкой, из которого наружу торчали только хвост и головка, Юрий ощущал, как все сильнее разгоралась в нем неприязнь, вплоть до отвращения к сестре.
Вдоволь подержав и погладив птицу, Кристина раскрыла ладонь: только коснувшись лапками стола, канарейка подпрыгнула и, затрещав крылышками, взлетела на люстру.
Вскоре пришли Полина и Алена, и компания, сдвинув стол на середину кухни, расположилась вокруг него. Быстро покушав, Саша убежала в зал смотреть мультики, а взрослые перешли к своим разговорам, постепенно осушая бутылки с вином.
Беседа носила непринужденный характер, все веселились, и в особенном оживлении пребывал Юрий. Женская компания, в которой он волею случая оказался единственным представителем противоположного пола, не могла не радовать и не тешить его мужское самолюбие. Бессознательно он старался блистать в глазах дам: блистать своими интеллектом, кругозором, чувством юмора, — и это получалось у него вполне. Ощущая свой успех, он еще сильнее воодушевлялся им, но в не меньшей степени общество прекрасных молодых женщин прельщало его тем, что давало возможность вдоволь пообщаться на интересные темы.
Редко когда Юрию выпадал шанс обсудить с кем-нибудь по-настоящему волновавшие, занимавшие его вопросы. В общении с друзьями он почти не касался их. Чувствуя, что не могут рассуждать с товарищем на одном уровне, Завязин и Каюмов просто замолкали, слушая друга с улыбками на лицах, Рукомоев впадал в уныние и прямо говорил, что разговор неинтересен, а Ринат с Легковым, как правило, переводили все в насмешки и продолжительные, следующие один за другим ироничные домыслы и замечания насчет поднятого вопроса, не привносящие ровным счетом ничего в его осмысление. Реакции друзей на попытки Юрия рассмотреть волнующую его тему были различны, но цель их всегда сводилась к одному — скорее сменить неудобное, неловкое направление беседы, которое со всей очевидностью выявляло их невежество и узкий кругозор, подчеркивая превосходство товарища.
Общаясь с друзьями, Юрий невольно спускался до их уровня, как в обсуждаемых темах, так и в манерах поведения, а если это не получалось, явственно ощущал создаваемое им напряжение в компании. В обществе же представительниц противоположного пола он никогда не чувствовал неудобства собеседниц оттого, что начинал разговор на тему, открыто демонстрирующую его интеллект. Для них сам факт того, что мужчина затрагивал вопросы, им вовсе не знакомые, очевидно превосходя их в знаниях и эрудиции (если только это проявлялось легко и непринужденно, без какого-либо высокомерия), не рождал сопротивления, а наоборот — им даже льстил такой собеседник. Они с живым интересом слушали его, не смущались высказывать свои мнения, и потому их размышления не носили характера глупой насмешливости, к которым сводились комментарии друзей в подобных случаях.
