Была середина ноября, и на улице уже с неделю господствовала настоящая зима. Мороз стоял градусов двадцать ниже нуля, и хотя на небе не было ни тучки и солнце светило по-обеденному ярко, тепла от него не ощущалось вовсе. Правда, не было и ветра, так что хорошо одетым прогуляться по улице можно было даже в удовольствие; но Вика не замечала ни бодрящего зимнего воздуха, ни радужно играющих в пышном свежевыпавшему снегу солнечных лучей, ни резвившихся на горке детей. Бессознательно причинив Даше то, что (как ей чувствовалось) час назад проделал с ней муж, бросив дочку одну в квартире в страхе и ужасе неведения перед грядущим будущим, сполна упившись своей абсолютной властью над всецело зависящим от нее человеческим существом, она во многом компенсировала свое внутреннее напряжение; но пришедшее вслед за этим облегчение продлилось недолго — отступив на короткие минуты, глубинная тревога уже накрывала ее новой, в этот раз куда более мощной волной.
Поглощенная кипевшими в душе эмоциями, Вика словно в полусне дошла до магазина, а оказавшись внутри, остановилась в растерянности, не понимая, зачем пришла сюда. Отрешенно побродив по рядам, так и не взяв ничего, она подошла к кассе, и тут вдруг мысль о сигаретах посетила ее. Эту мысль она приняла разом, всей душой, преисполнившись возбуждением, волнительным предвкушением предстоящего облегчения, даже не вспомнив про томатную пасту и вовсе не понимая того, что в действительности от самой квартиры шла с одной-единственной целью — именно за сигаретами и ни за чем более.
Выйдя на улицу и свернув за угол, где совсем не было прохожих, Вика принялась судорожно распечатывать пачку. Она не курила уже четыре дня, и это был один из самых долгих ее сроков без табака за весь период беременности. Постоянно зарекалась она бросить, когда же курила, то пыталась ограничиться пятью сигаретами в день, но ни то, ни другое не удавалось ей.
Первые затяжки изголодавшегося по никотину организма разлились по телу Вики расслабляющим потоком: ноги сделались ватными, голова закружилась — стало вдруг спокойнее, лучше, легче. Она курила быстро, одну за другой глубоко хватая очередные порции дыма, не переставая при этом, опасливо вытянув голову, то и дело украдкой поглядывать за угол, будто совершая преступление и боясь быть обнаруженной. Вскоре эйфорическое состояние, принесенное первыми дозами никотина, прошло, но Вика не остановилась, пока не докурила сигарету до фильтра, а как только вышла из-за угла и увидела проходивших по улице людей, вся вдруг преисполнилась тревогой. Досадливая горечь, а следом желчная злость наполнили ей душу: злость на прохожих, на сигареты, на поработившую ее пагубную привычку; но злость эта мгновенно трансформировалась в раздражение на саму себя — слабую, безвольную, безответственную, только что совершившую ужасный поступок; однако такое бремя терпеть было невыносимо, и тут же следом раздражение на себя уступило место гневу — гневу на собственную беременность, неудобную, изматывающую, ограничивающую и мучавшую ее беременность. Все эти переживания по отдельности и разом бурлили в Вике, но исключительно на подсознательном уровне: она была не в состоянии даже просто уловить и осмыслить свое текущее эмоциональное состояние, не говоря уже о том, чтобы отследить его развитие или тем более рационализировать источники.
Пройдя мимо магазина, Вика направилась было домой, но, сделав шагов двадцать, услышала сзади обращенный к ней голос.
— Вика! Вика! — громко и настойчиво окликал ее кто-то.
Действуя рефлекторно, почти неосознанно, Вика обернулась и рассеянно уставилась на кричавшую женщину, даже не сразу узнав в ней жившую в подъезде по соседству приятельницу. Это была невысокая дородная дама, лет сорока, одетая в короткий совсем новый норковый полушубок и невероятно широкие расклешенные книзу джинсы. Она быстро, почти бегом догоняла Вику, неуклюже шаркая ногами, стараясь не упасть на укатанной в лед дороге.
С соседкой, сын которой учился в одном классе с Артуром, Вика познакомилась около года назад. Не имея особенно никакого занятия в жизни, она охотно заводила контакты везде, где только получалось, и очень скоро женщины сблизились, позже начав дружить и семьями. Новая знакомая оказалась на редкость общительной и открытой собеседницей: она была в курсе всего, что происходило в их многоквартирном доме или школе, находясь на острие самых горячих новостей, каждый раз готовая поделиться чем-нибудь «интересненьким». Соседу на двери машины нацарапали матерное слово; от школьной учительницы ушел очередной мужчина; жильцы из квартиры за стенкой полночи воевали с сыном-наркоманом — все это не оставалось без внимания приятельниц, в мельчайших подробностях и с самым живым интересом обсуждавших и перетиравших каждое событие.
