Проводив девушек, старушка возвратилась в дом и сразу же, не проходя в комнаты, принялась копошиться в прихожей возле вешалки. Разглаживая висевшую одежду, проверяя трубку стоявшего на тумбочке телефона, поправляя загнувшийся уголок паласа, ровняя и без того идеально выставленную в ряд обувь, она стала производить ту старческую суету, в которой ровным счетом нет никакого практического смысла, но которую так любят женщины преклонного возраста, чтобы только наполнить свое существование какими-либо действиями и вновь погрузить себя в умиротворенное состояние от осознания наведенного ими полного порядка в хозяйстве.
Обменявшись на улице несколькими фразами, Полина и Кристина всю дорогу ехали молча: обе они были убеждены, что если начнут передавать друг другу слова бабки, то предсказания не сбудутся, а заговор потеряет силу. Обсуждение неизбежно подразумевало под собой анализ и оценку, а в таком случае пропадало самое главное — безусловная вера в помощь предсказательницы, и, на подсознательном уровне понимая это, подруги чувствовали, что услышанное от бабки не только не стоило, но и нельзя было озвучивать. Все сказанное ясновидящей представлялось им очень личным, сокровенным, и по пути до самого N-ска девушки были целиком захвачены потоком собственных волнительных мыслей и переживаний.
Каждое слово, взгляд, жест бабки запечатлелись в памяти Полины. Снова и снова прокручивала она в голове беседу, которая, казалось, вся была наполнена глубинным мистическим смыслом. «Сомнения в нем. И сильные сомнения. Борьба. Там ему плохо. Он уже не хочет быть там. Но его держат. Держит она…» — особенно запомнились Полине слова бабки. «Борьба, — повторила она про себя. — Именно борьба! Я ясно вижу ее в нем!»
Придя домой, Полина первым делом кинулась проверять одежду мужа. Во внутреннем кармане куртки она нашла несколько толстых красных ниток, никоим образом не способных попасть туда случайно, а сзади на джинсах был странный ярлык, пришитый очень небрежно, на три стежка, которого — она помнила это совершенно точно — раньше не было.
«Теперь приворот снят, по крайней мере, на время, — думала Полина, смотря на догоравшие в блюдце нитки и ярлык и чувствуя, как душа ее наполняется решимостью. — Нет, сдаваться нельзя. Я сохраню семью!»
Завязин ушел сегодня с работы раньше, чем полагалось. Завтра с утра он, Люба, Ринат и Наташа должны были ехать отдыхать за город на берег залива, где собирались пробыть до воскресенья. Он, по обыкновению, еще в начале недели известил Полину о том, что в выходные ожидается очередная командировка, но сегодня, как и всегда накануне отъезда, его начало терзать неумолимое чувство вины перед супругой, и под действием этого душевного переживания он решил на час отпроситься с работы, чтобы подольше побыть дома, а заодно самому приготовить ужин.
Вот уже шесть месяцев Завязин не находил в себе сил сообщить жене о том, что вскоре им придется расстаться. Поначалу он вообще старался не думать об этом, но время шло, и чем дальше, тем острее ощущалась им необходимость объяснения с супругой. С февраля Люба, не имея больше возможности танцевать, осталась без всякого дохода, и он вынужден был отдавать ей бóльшую часть своего заработка. Полине он говорил, что ему урезали выплаты из-за финансовых проблем на предприятии; отчасти так и было — ему действительно снизили зарплату, но совсем не столь значительно, премии же вообще не трогали, а все они уходили на содержание беременной любовницы. Между тем стали накаляться и отношения с Любой: она требовала все больше внимания, но самое главное — настаивала на том, чтобы он как можно скорее объяснился с женой, та съехала, и у нее появилась бы наконец возможность перебраться со съемной квартиры к нему.
