– Я, – начала, заикаясь, Анна Петровна, – я думаю, что это – печальная история, но что в ней нет ничего необыкновенного.
– Лида?
– О, эта любовь прекрасна! Она чудесная, эта любовь! Они обязательно встретятся и будут счастливы.
– Хм, – сказал профессор, и этими звуками он выразил свое мнение, не добавив ничего более.
А вверху, в комнате миссис Парриш, Дима, занимался своими подарками. На руке у него тикали настоящие часы. Он ел бисквиты из коробки, выбирая их разного сорта, чтоб все перепробовать, потому что остальные он решил поделить между Матерью и Лидой. В промежутках между бисквитами он предлагал Собаке послушать, как тикают часы.
За последнее время миссис Парриш выказывала какую-то необычайную привязанность к Диме, почти не отпуская его от себя. Это началось со дня Бабушкиных похорон.
Он вернулся тогда дрожащий и заплаканный. Как он был жалок – маленький, с траурной повязкой повыше локтя правой руки. Он был очень утомлен и голоден. Тогда она, прежде всего, решила приготовить ему теплую ванну, потом накормить и уложить спать.
Когда он сидел в ванне, а она с намыленной губкой прикоснулась к этому худенькому и костлявому плечику – в ней произошло что-то почти страшное. Как долго, какие долгие пустые годы она не прикасалась к ребенку! В ней вдруг стихийно поднялась какая-то грозная атавистическая, доселе дремавшая сила. Человеческий детеныш! Животная сила – мать и дитя, – на которой основан мир, от которой зависит вся жизнь в мире, вдруг связала миссис Парриш с Димой. Она почувствовала вдруг, что он должен жить с ней, что он каким-то образом единственный для нее ребенок и что она готова жить для него и умереть, а врагов его грызть зубами; рвать ногтями, топтать. Все, что было в ней, принадлежало теперь Диме. И только после этого физического потрясения, когда она стояла, застыв неподвижно, а ее рука лежала на Димином плече, – вдруг теплой, сияющей, мягкой волной хлынула в ее сердце нежность. Ее сердце не дало и не получило подобной нежности в жизни, потому что эта нежность была полна отречения от себя, своих интересов, своего покоя – и стремила ее к Диме – укрыть, сохранить, защитить. Это человеческое чувство утопило в себе животный инстинкт, но смысл был тот же: ей нужен был Дима, и только он, чтобы жить, – и она была готова на все, чтоб его получить.
Наконец она могла выпрямиться, вздохнуть. Дима смотрел на нее удивленными и по-детски испуганными глазами. На плече его были красные следы ее пальцев. И вдруг миссис Парриш залилась счастливыми, все уносящими и омывающими слезами. Она обновлялась к жизни. И Дима, думая о Бабушке, вдруг тоже заплакал, но горькими слезами несчастного ребенка. И слезы его и ее, и вода, и мыло, – все это смешалось на губке, миссис Парриш все мыла и мыла Диму этим составом.
В последующие дни она все старалась держать его около себя, приучая к своему обществу и сама ближе знакомясь с ним.
– Расскажи-ка мне о себе, Дима.
– О себе? Что рассказать?
– Как ты поживаешь?
– Я так себе поживаю. Ничего.
– Хотел бы поехать далеко-далеко? Путешествовать.
Он быстро поднял голову и весь как-то осветился интересом и радостью.
– Я очень, очень хочу далеко путешествовать. – И грустно добавил: – Только мы никуда не путешествуем.
– Хочешь поехать в Англию?
– Я хочу везде, где далеко.
– Тогда поедем вместе со мною в Англию. У меня там есть дом. В саду цветут розы. У тебя будут разные игрушки. Потом ты пойдешь в школу и начнешь заниматься спортом.
– Как Петя?
– Еще лучше.
– Кто купит мне спортивные туфли?
– Я куплю тебе все, что будет нужно.
– О, миссис Парриш! Тогда я очень хочу в Англию!
– Мы будем жить вместе…
Возьмем Собаку?
– Возьмем. Мы будем жить вместе, вдвоем…
– Но, миссис Парриш, – вдруг сообразил Дима, – а все? Мы все поедем путешествовать с Вами.
Миссис Парриш помолчала немного.
– Для этого у меня недостаточно денег.
– Билеты подорожали теперь?
– Да, билеты стоят дорого.
– А если будем торговаться? Мы займем немного места. И мы будем кушать поменьше. И мы все будем любить ваши розы и дом.
– Дима, это невозможно. Но если ты поедешь со мной, ты получишь хорошее образование, потом службу, и ты выпишешь – по одному – всю Семью.
– Сначала кого?
– Мать.
– А она не умрет до тех пор? Она говорит, что она уже старая. О, миссис Парриш, я так боюсь, так боюсь, что мы все умрем. Раньше я не боялся. Профессор говорит, смерть – ничего. Но как жалко Бабушку!
Он встал и подошел близко-близко к миссис Парриш.
– Я все немножко боюсь, прошептал Дима, – что я сам умру. Атомы мои возьмут и распадутся. А Вы знаете, как они похоронили Бабушку? Яма была глубокая и грязная, вся из земли, и на дне – грязная вода. Бабушку положили в холодную, грязную яму.
– Дима, забудь. Бабушка ничего не видела и не чувствовала.
– Но я видел, миссис Парриш. Бабушка любила, чтоб все было чистое, а гроб положили прямо в грязь. А она была добрая. Всегда у нее было спрятано немножко вкусного, чтобы дать мне, когда я плачу. Я такой худенький. Посмотрите, какая тонкая рука!
– Я буду тебя хорошо кормить. Ты не печалься, а подумай – поедешь ли со мной? Ты меня не боишься?
