У Семена вертелось на языке: если это преступление, то чьим преступлением он это считает? Но вопрос был бы слишком прямой, не следовало ставить Серго в трудное положение. Да и самому на всякий случай лучше было удерживаться от любопытства и не болтать лишнего.
В другой раз Орджоникидзе возбужденно говорил ему:
— Стране позарез нужна твердая валюта на развитие индустриализации. Я предложил продавать бакинскую нефть. Но это потребует времени для переговоров и строительства нефтепровода, а Сталин ждать не хочет. Недавно я узнал, что он велел отобрать из Эрмитажа десять лучших картин — Рафаэля, Рембрандта, Тициана и других, и продал их за много миллионов долларов американскому миллионеру Мелону. Это возмутительно! Можно торговать ископаемыми ресурсами, но он не имеет права продавать национальное достояние страны. Я даже кричал на Сталина. Правда, говорили мы по-грузински и нас никто не понимал. Никто не имеет права делать такие вещи.
Семен знал, что Сталин делал вещи и похуже этого, но поднимать на себя голос он никому не позволит. Семен даже удивлялся такой смелости Орджоникидзе.
Однажды, в начале 1937 года, он застал своего шефа в подавленном, грустном состоянии. Не дожидаясь вопроса, Орджоникидзе сам сказал:
— Старшего брата моего, Папулию Орджоникидзе, арестовали и расстреляли за измену. Какая измена? Какой он изменник? Это же он давал мне рекомендацию в партию большевиков.
Семен чувствовал, что его шеф сердит на Сталина и в душе обвиняет его, именно его, потому что без его разрешения никто не посмел бы расстрелять брата всесильного Орджоникидзе.
Однажды, под вечер 18 февраля 1937 года, Зинаида Гавриловна вдруг позвонила Гинзбургу на работу и он услышал встревоженный голос:
— Семен Захарович, я срочно должна вас увидеть. Буду ждать в затененной стороне под Москворецким мостом.
Это было очень необычно. Примчавшись к мосту, он в сумерках увидел ее, прячущуюся в тени, очень возбужденную, с безумным взглядом.
— Зинаида Гавриловна, что случилось?
— Случилось ужасное — Серго умер.
— Что?!
— Да, да! Два часа назад умер Серго.
Семен стоял, не зная, что сказать, как реагировать на такую трагическую новость. Она дрожала и оглядывалась:
— Я боюсь, что нас подслушивают.
Он взял ее за руку, увел еще глубже в тень:
— Но что случилось? Как вы узнали? Кто вам сообщил?
— Я сама вошла в его кабинет и увидела его распростертым на диване. Кинулась к нему, но он был уже мертвый. Еще теплый, но уже мертвый. Я тотчас позвонила Сталину, он пришел через пять минут, посмотрел на Серго и сказал только три слова: «Какое слабое сердце». И как только он вышел, за ним следом вошли Ежов и секретарь Сталина, как будто они стояли за дверью. Они привели трех врачей — засвидетельствовать смерть. Тогда я убежала в дальнюю комнату, позвонила вам и вышла через черный ход на кухне.
Семен все еще не мог поверить, а она наклонилась к самому его уху и прошептала:
— Я хочу вам сказать — его убили, его убили…
На секунду он решил, что она сошла с ума.
— Как убили, кто убил, почему?
— Ах, я не знаю, может быть, сам Ежов и убил. Когда я кинулась к Серго, то увидела, что голова его лежит в луже запекшейся крови, и там рана была — на голове. Только вы никому, никому не говорите этого, умоляю вас во имя вашего же спасения.
Семен подумал: «Нет, она, конечно, не сумасшедшая», но сам он чувствовал, что от всего этого можно сойти с ума. Потом спросил:
— Но если это рана в голове, может быть, Серго сам покончил с собой?
— Ах, Семен Захарович, я знаю, это можно заподозрить; но как он мог покончить с собой, даже не оставив записки, не написав мне ни слова?!
Да, это было бы странно, у них были такие теплые отношения — она права. А Зинаида судорожно заторопилась:
— Мне надо идти: меня могут хватиться и будут неприятности. Я теперь всего боюсь… Семен Захарович, я только вам все это рассказала, потому что надо, чтобы хоть кто-то знал правду о его смерти. Но не рассказывайте этого никому, молчите, молчите во имя вашей собственной жизни.
В тот день Ежов срочно вызвал на квартиру Орджоникидзе докторов из Кремлевской поликлиники: главного терапевта профессора Льва Левина, терапевта Каминского и начальника медицинского управления доктора Ходоровского. Зачем и для чего их привезли в Кремль, они не знали. Войдя в комнату, они увидели мертвого Орджоникидзе с простреленной головой в луже запекшейся крови. Это было похоже на самоубийство. Ежов приказал:
— Вы должны подписать заключение о том, что смерть наступила от острого паралича сердца.
Доктора были поражены и стояли в нерешительности. Но на этот раз с ними не церемонились и положили перед ними на стол подготовленный текст:
— Или вы подпишете, или не уйдете отсюда своими ногами.
Угроза Ежова могла означать только расправу, казнь, и они вынуждены были подписать ложное заключение. Утром в газетах проявилось сообщение:
