Даже после выписки из больницы Алеша еще долго пребывал в мрачном настроении. Этот эпизод и образ арестованного доктора надломили его идеальные представления о человеческом добре и остались в нем навсегда.
В Бутырской тюрьме следователь предъявил Дамье обвинение:
— Мы знаем, что вы француз и французский шпион, что вы прибыли из Франции. Признаете вы себя виновным?
— Это какая-то ошибка. Я не француз, я еврей, во Франции никогда не был, родился в Витебске. Виновным себя я не признаю.
— Вы врете. Почему у вас фамилия французская?
— Это фамилия многих поколений моих родных, евреев. Может, кто-то из предков был из Франции.
Как ни глупо и безосновательно было сфабриковано обвинение, Дамье провел в тесной камере Бутырской тюрьмы почти всю зиму. Там, к своем ужасу, он узнал, что его жена была арестована вслед за ним «по делу о связи с французом Дамье» и в тюрьме родила девочку. Он хотел их увидеть, просил, писал начальнику:
В тюрьме было холодно, заключенные стирали свое белье под струей студеной воды. Дамье простудил кисти рук, они отекли, пальцы двигались с трудом. Он знал, что это воспаление сухожильных влагалищ, называется оно — «крепитирующий тендовагинит». Через нескольких недель боли и жалоб Дамье под конвоем привели в тюремную амбулаторию. Распоряжалась там крупная и грубая женщина-врач с петлицами майора НКВД, ей помогала молоденькая хорошенькая практикантка. Почти не глядя на его руки, майорша приказала ей:
— Пропишите пирамидон!
Та стала выписывать рецепт.
Дамье вежливо сказал:
— Извините, я сам врач и знаю, что пирамидон не поможет. Мне надо принимать более сильное лекарство и делать компрессы на руки.
— Что?! — заорала майорша. — Учить меня?! Конвойный, увести!
Когда его уводили, он заметил, как молоденькая и хорошенькая практикантка разорвала наманикюренными пальчиками уже написанный рецепт и ехидно улыбалась ему вслед.
Но произошел совсем редкий случай: следователи все же разобрались, что Дамье не француз, а еврей, и в конце зимы, ночью, его выпустили из тюрьмы. Дрожа от холода в летнем белом костюме, в котором его арестовали, он остановил такси — ехать к родственникам. Удивленный его видом шофер спросил:
— Откуда вы?
— Оттуда, — Дамье указал на тюрьму.
— Поздравляю!
Доктор Дамье скоро вернулся на работу. Но сколько он ни просил, сколько ни обивал пороги начальства, его жену с дочкой продолжали держать в тюрьме, а потом выслали в лагерь «по делу о связи с французом Дамье»[54].
Павел писал заявления в разные военные и гражданские инстанции, прося предоставить ему с семьей квартиру, — все было безрезультатно. Строительство жилых домов в Москве было в зачаточном состоянии, квартиры получали только большие начальники. Но шел 1937 год с рекордным числом арестов и судов над этими начальниками. После суда и сурового приговора все их имущество конфисковывали и квартиры освобождались. И вот осенью 1937 года в Свердловском райжилуправлении Павлу выдали ордер на квартиру. Начальник приветливо сказал:
— Поздравляю, товарищ военный профессор, недавно освободилась квартира на втором этаже большого дома на Каляевской улице. Нам передало ее военное ведомство. Она, может быть, не в очень хорошем состоянии, но это не квартира, а мечта: общая площадь 150 квадратных метров, три комнаты, большой коридор, кухня с газовой плитой, ванная с газовым подогревом воды и комната для прислуги. Желаю счастья на новом месте.
Радостные Берги с маленькой Лилей приехали осматривать новое жилье. Переступив порог, Павел с Марией замерли от неожиданности: стены, пол — все было грязное, исцарапанное, в ужасном состоянии. Нетерпеливая Лиля вбежала первой и сразу упала, споткнувшись о вздыбленный паркет. Все равно сказала:
— Я буду кататься здесь на трехколесном велосипеде. Мама, ты мне купишь велосипед?
— Куплю, куплю, все куплю, — Мария бегала за ней, следя, чтобы девочка не упала опять.
В квартире оставалась кое-какая мебель, довольно дорогая, и кухонное оборудование. Чья это была квартира, они не знали. Впечатление было такое, что ее бросили в панике. Павел обходил комнаты и наметанным глазом оценивал углы, двери, оконные рамы, паркетный пол: на всем были следы неаккуратного использования, паркет на полу был местами выломан и наскоро приклеен снова. Чем больше он вглядывался, тем больше хмурился. Его опытный глаз военного различил, что глубокие царапины на притолоке одной из комнат и на оконной раме были косыми следами пуль, а стекла в окне рядом с ними были заменены и грубо залеплены замазкой. Он понял, что прежних жильцов отсюда насильно выселили, что тут даже стреляли. Кто стрелял, почему стрелял? В 1937 году было легко догадаться, откуда проломы на паркете. Это означало, что в квартире делали тщательный обыск, даже под паркетом.
