— И вот еще кое-что очень важное о музыке: за последние годы стали модными цыганские романсы. Их распевают с эстрады, их поют на вечеринках дома. Некто Прозоровский, так называемый композитор, сочиняет такие слащавые романсы, как «Мы только знакомы, как странно…». Поют, к примеру, «Мой костер в тумане светит…», в котором женщина прямо заявляет своему другу и товарищу, что завтра у нее будет другой и он, как это поется, «на груди моей развяжет узел, стянутый тобой». Что это такое, товарищи, как не принижение социалистического способа взаимоотношений полов? Нам, строителям нового общества, нужно не воспевать разврат, а относиться к половым отношениям со всей серьезностью коммунистов. Нам надо ограничивать половую энергию, сохранять ее для построения социализма. Я считаю распевание таких романсов троцкистско-зиновьевским уклоном. Мы уже выслали Прозоровского в город Кемь, подальше.
В аудитории раздался смех: то ли им это показалось смешным, то ли некоторые из них знали предполагаемую версию происхождения названия «Кемь» (оно якобы произошло от первых букв матерного выражения — «к такой-то матери» так писали в бумагах ссыльных во времена императрицы Екатерины). Ярославский сам тоже ухмыльнулся:
— Да, да — в город Кемь. Теперь о литературе. Мною с товарищами из Союза воинствующих безбожников составлены списки запрещенных книг, в них входят произведения греческого философа Платона, немецкого философа Канта, историка Владимира Соловьева, писателей Льва Толстого и Федора Достоевского. Этот список утвержден самим товарищем Сталиным. Такие списки мы разослали по библиотекам, где эти книги должны передать на спецхранение или уничтожить. Толстой, если брать его отрицательное отношение к государству, к классовой борьбе, его враждебность науке, является выразителем идей и настроений социальных прослоек, не имеющих никакого будущего, политическое значение которых для сегодняшнего дня ничтожно. Надо покончить с Толстым, Достоевским и иже с ними.
Слушатели Института, большинство из которых вряд ли когда-либо читали запрещенных авторов, горячо зааплодировали. Первым вскочил со своего места слушатель Юдин и закричал:
— Ура товарищу Сталину! Ура! Ура!
Его крик подхватили десятки голосов, все повскакали с мест и скандировали:
— Ста-лин!.. Ста-лин!.. Ста-лин!..
Павлу тоже пришлось встать. Но кричать он не кричал, он ушам своим не верил: неужели такие реакционные призывы могли исходить от члена ЦК, образованного еврея?
До занятий, после занятий, а иногда и вместо них в институте бурлили политические дебаты между сторонниками Сталина и Троцкого. Сторонников Сталина было большинство, поэтому другому лагерю приходилось туго. Слушатели института, будущие красные профессора, вместо лекций и кабинетной учебы, вместо чтения в тиши библиотек без конца сходились на собрания и вели между собой бесконечные диспуты. Павел Берг старался избегать участия в этих встречах, хотя ему не всегда это удавалось.
Так, слушатели ходили на открывшийся недавно, в мае 1928 года, шумный судебный процесс, известный под названием «Шахтинское дело». В зал заседаний суда допускали только делегации трудящихся, а перед зданием расхаживали тысячи демонстрантов с лозунгами, требуя сурового наказания преступников. Специальное заседание Верховного суда под председательством ректора Московского университета Андрея Вышинского, юриста по образованию, продолжалось 41 день.
Вместе со всеми попал туда на одно заседание и Павел Берг. Процесс проходил в Колонном зале Дома союзов, бывшем здании Дворянского собрания. Павла ошеломило первое впечатление от величественной красоты широкой мраморной лестницы с громадными вазами и скульптурами в нишах по бокам. Ему еще не приходилось бывать в таких громадных и шикарных зданиях. Сразу бросился в глаза контраст между богатой архитектурой и серой, бедно одетой толпой представителей рабочих и крестьян. Павел подумал: «Как это современно и символично — там, где раньше ходили богатые разряженные дворяне, теперь идет сермяжная народная толпа». Еще больше его поразила архитектура самого Колонного зала — длинные ряды стройных мраморных колонн и невероятно высокий потолок, с которого свисали тоже невероятно большие люстры.
Впереди были отгороженные и охраняемые вооруженными бойцами длинные скамьи для подсудимых, на них сидело более ста человек. Это были инженеры, специалисты дореволюционного поколения, все среднего и старшего возраста — солидные, интеллигентные люди. Они сидели, понуро опустив головы. Их обвиняли в умышленном вредительстве на шахтах и в горных районах, в организации аварий и взрывов, в получении инструкций и денег от крупных заграничных фирм, даже в планах подготовки вооруженного восстания. И все они уже признали себя виновными. В передовых статьях «Правды» и «Известий» и в выступлениях Сталина за много дней до решения суда говорилось о «контрреволюционной организации буржуазных спецов» этой группы.
