— Верно, — поддержала Кароль. — Я не могу представить себе нашу Мадлен в раю gadgets, juke-boxes, drug-stores[2].
— Думаю, что и вы не прижились бы в Соединенных Штатах!
— Отчего же? — Кароль удивленно подняла брови.
— Не знаю… В вас есть какая-то ленивая грация и хрупкость, которые не вяжутся с грубостью тамошней жизни.
Кароль стало приятно от неожиданного комплимента. «Может быть, я ошибаюсь на ее счет?» — подумала она, и Мадлен сразу стала ей симпатичнее. Открытое лицо золовки, ее прямодушие выдавали одну из тех натур, которым охотно вверяют тайны, а женщины — дружбу. Но Кароль никогда не имела друзей и не нуждалась в них. Ее приятельницы — Олимпия и Брижитт были для нее лишь зеркалом, в котором она рассматривала собственное отражение.
— А вы, Кароль, в каком году ездили в Соединенные Штаты? — спросила Мадлен.
— Два года назад, по-моему, — сказала Кароль.
— Да, как раз два года, — подтвердил Филипп, — мы были там на Пасху…
— Я с удовольствием съездила бы туда еще, — задумчиво проговорила Кароль, откидываясь на подушки с продуманным изяществом. Чуть изогнув шею, она повернулась к мужу. Ее ноздри затрепетали, взгляд стал томным.
— Ну что ж, постараюсь это устроить, — сказал Филипп. И, обращаясь к Мадлен, продолжал увлеченно: — Нью-Йорк преображается с невероятной быстротой! Дома исчезают в одну ночь, и за какую-нибудь неделю вырастают новые шестидесятиэтажные здания. Город движется вперед гораздо скорее людей. Стоит сбавить темп, и тебя обгонят, ты окажешься в хвосте, устареешь…
Словоохотливость Филиппа раздражала Кароль. Она нарочно заговорила о поездке в Нью-Йорк, чтобы подразнить его. Кароль давно знала, что он ездит не один. Филипп вообще не отличался супружеской верностью. И сказать по правде, Кароль не очень тревожили его связи. Филипп так часто менял любовниц, что это превратилось в своего рода верность. Ревность нуждается в постоянном объекте, но к кому можно было ревновать Филиппа, который бегал от одной кормушки к другой, боясь упустить лакомый кусок. Стараясь оправдать себя в глазах жены, он надоедал ей своими теориями священной погони за наслаждением. Да, сначала он хотел оправдаться, хотя она ничего у него не спрашивала. У Кароль тоже были любовники, и он ни разу ничего не заметил. Филипп был слишком влюблен в себя и не мог допустить, что Кароль способна заинтересоваться кем-нибудь еще. Этого ли она ждала, выходя за него замуж? Пять лет назад она служила старшей продавщицей у Сюзанны Валуа. Дом моделей был на грани разорения, и юрисконсульт Филипп Эглетьер пытался спасти дело итальянскими капиталовложениями. Это ему удалось, как, впрочем, и все, за что он брался. В первый раз Кароль увидела его на коктейле после показа моделей… Она неохотно вспоминала об их внезапной и бурной любви, слишком уж мало сохранилось от нее теперь. После этой кратковременной страсти в ее сердце осталась неприязнь, холодная, постоянная, непреодолимая. Если бы Филипп только изменял ей; но он, казалось, вовсе перестал считать ее женщиной. Он проявлял нежность или простое внимание к жене только на людях. И пренебрежение мужа ранило ее гораздо больнее, чем его измена. Ибо своею холодностью он задевал самую сокровенную струну Кароль: неутолимое желание нравиться. Никакой ненависти не хватило бы ей, чтобы отплатить Филиппу за равнодушие. Укрывшись за маской своей еще свежей красоты, она с жестоким удовольствием разглядывала мужа и находила его отяжелевшим, самовлюбленным, черствым, прозаическим, пошлым. Ну кто не знает того, что он рассказывает о Нью-Йорке? А вдруг Жан-Марк и сегодня не придет к обеду? Из столовой доносилось негромкое позвякивание посуды. Мерседес накрывала на стол. И разумеется, эта дура взялась за дело на час раньше, чем следует!
— Надеюсь хоть сегодня увидеть Жан-Марка, — сказала Мадлен. — Завтра я собираюсь домой…
— Он, наверное, скоро будет, — сказала Кароль. — Иначе он позвонил бы.
— Да, конечно, — машинально согласился Филипп.
Кароль взяла рюмку виски, которую он только что поставил на низкий столик, и пригубила. Ей нравился вкус виски, но она почти никогда не пила, раз навсегда решив, что у женщин, злоупотребляющих спиртным, рано портится цвет лица.
— Франсуазы и Даниэля тоже еще нет, — сказала она.
— Да, — вздохнула Мадлен. — Молодежь все чаще оставляет нас.
Кароль вновь лениво откинулась на подушки. Хлопнула входная дверь. Кароль узнала шаги Жан-Марка. Тревожно и радостно сжалось ее сердце. «С каким лицом он войдет, — мелькнуло в голове. — Сумеет ли владеть собой? Он так беззащитен, так мало подготовлен к испытанию, которому я его подвергаю!»
Дверь отворилась. Вошел бледный, осунувшийся Жан-Марк и с притворной непринужденностью направился к отцу. Филипп протянул ему руку, широкая улыбка сияла на его лице.
— Привет, старик! — радостно проговорил он. — Очень рад тебя видеть!
— Жан-Марк в нашем доме как призрак, — смеясь сказала Кароль. — Точно молния мелькнет и тотчас исчезнет. Даже не успеваешь сообразить, он ли это был!
