— Передайте, пожалуйста, мадам, что я очень огорчен, но не смогу прийти к обеду… Я останусь допоздна заниматься у товарища… И пусть отец не ждет меня сегодня… Мы увидимся завтра…
Жан-Марк повесил трубку. Как это малодушно оттягивать развязку, подобно игроку, который занимает деньги у одного, чтобы вернуть долг другому. Теперь надо убить время до ночи. Жан-Марк снова поднялся по эскалатору и стал бесцельно бродить по громадному залу второго этажа, безликая стандартность которого его успокаивала. Все здесь было искусственным и холодным, ничто не останавливало на себе внимания, и Жан-Марк чувствовал себя, точно в гигантском аквариуме среди косяков мелкой рыбешки. Усталость постепенно овладела им. От грохота, перемежающегося с тишиной, от сверкания стекла и металла голова шла кругом. За прозрачной стеной огромный самолет выруливал на взлетную дорожку, красный сигнальный огонь на его хвосте равномерно мигал. Жан-Марк дождался, пока самолет растворится в тумане, затем купил газету и бросил ее, не читая. В суетливой толпе пассажиров он один не знал, куда деваться.
В восемь часов Жан-Марк съел в баре безвкусный бутерброд, выпил кружку пива и пошел к машине. Дидье предупредил его, что будет весь вечер дома. Жан-Марк был рад посидеть с ним, поговорить о праве, о литературе, о политике. О чем угодно, только не о Кароль!.. Вынужденный молчать о том, что для него было самым важным, Жан-Марк стоически переносил это. Его удручало другое. Сейчас он подумал, что еще совсем недавно ценил дружбу превыше всего, а теперь она для него лишь средство избавиться от одиночества. Страсть губит все остальные чувства, если они пытаются ей противостоять. Даже сильный мужчина, попавший в плен к женщине, не найдет больше в дружбе чистосердечия и радости юношеских лет. Так началось для Жан-Марка падение, которое к зрелому возрасту превратит его в холодного себялюбца. Он жалел Дидье, который еще считал его способным на мужскую дружбу, не зная, что Жан-Марк уже принижен и раздавлен любовью.
Дидье радостно встретил приятеля. Вместе с родителями он смотрел телевизор. Простая, гостеприимная, заурядная семья собралась в гостиной, обставленной без всякого стиля. Родители Дидье не были в разводе, и Жан-Марк воспринимал это как аномалию и признак отсталости. Он привык к тому, что мужья и жены живут врозь, у обоих дети от второго брака, тетки моложе племянников, дядья сосут соску на руках у племянниц… Сложные отношения между родственниками требовали от подростков спокойствия, умения маневрировать и хладнокровно рассуждать. Закалившись с детства, они невозмутимо принимали все последующие удары судьбы. И все же достаточно было одной Кароль, и Жан-Марк стал ранимым, точно романтически настроенный мальчик. Раздраженный непритязательностью родителей Дидье, он с трудом поддерживал с ними любезный разговор. Они, конечно, из тех, кто справляет серебряную свадьбу. Дидье увел товарища к себе. Какая мука, что Жан-Марк не может поделиться с ним! А Дидье, сам того не подозревая, усугублял мучения товарища:
— Что с тобой, старик?.. Ты чем-то расстроен? Не могу ли я помочь тебе чем-нибудь?..
Святая простота! Жан-Марк готов был закричать, заплакать. Все нервы его трепетали, точно струны под пальцами музыканта-эксцентрика. Он немного успокоился, когда Дидье предложил ему разобраться в запутанной главе гражданского права, посвященной договорам в пользу третьего лица.
Занимались приятели до половины первого, расстегнув воротнички, потягивая кока-колу и куря американские сигареты. Потом Дидье заявил, что хочет спать. Жан-Марк посидел еще несколько минут и в конце концов поднялся, потерянный, нерешительный, с горькой складкой у рта, и потащился домой, точно к месту казни.
Подойдя к дому, он с облегчением увидел, что свет в окнах третьего этажа погашен. Все спали. Путь был свободен. Он прокрался в квартиру, как вор.
