— Я вел себя гнусно, Маду, — пробормотал он, — и прошу у тебя прощения. Но это сильнее меня, я уже говорил, что не терплю, когда вмешиваются в мою личную жизнь!
— Ты полагал, что я поддержу тебя?
— Что ты меня поймешь, Маду!
Он так редко называл ее Маду, она была тронута.
— Ты хочешь невозможного, Жан-Марк. Кароль жена твоего отца…
— Но он изменяет ей с кем только может! — воскликнул Жан-Марк. — Как изменял был любой другой женщине! И ты хочешь, чтобы этого человека я уважал? С тех пор как мне стало кое-что известно, я — представь себе! — чувствую себя свободным от всяких обязательств по отношению к нему! К тому же отец сам без конца внушал мне, что в любви все дозволено и ни одна женщина не должна мешать мужчине искать наслаждений как можно больше, как можно чаще. Он хотел воспитать меня по своему образу и подобию и добился своего! На что же ему жаловаться? Что посеешь — то пожнешь!
Жан-Марк замолчал, тяжело переводя дыхание. Мадлен предпочла не отвечать, чтобы он немного успокоился. И действительно, через минуту он заговорил уже более мягко.
— Это ужасно, Маду… Но Кароль необходима мне, понимаешь? Если хотя бы день я ее не вижу, я заболеваю, не могу заниматься, не нахожу себе места.
— И все-таки тебе придется с этим покончить.
— Я уже пытался. Думал, когда перееду, все пойдет по-иному. Ведь Кароль не хотела, чтобы я переезжал. Она даже рассердилась!
— А теперь?
Жан-Марк покачал головой.
— Теперь еще хуже. Мы поняли, что чем больше мы стараемся отдалиться друг от друга, тем больше нас друг к другу тянет. Но страшнее всего то, что и она меня любит!
— Она любит тебя, как такая Кароль вообще может любить, — Мадлен пристально посмотрела на Жан-Марка.
— Нет, Мадлен, ты не понимаешь. Кароль необычайно тонкий, умный, чуткий человек, она удивительно женственна. Мы с ней созданы друг для друга. Это… просто какое-то чудо!.. И перед этим чудом все остальное меркнет!
Щеки его пылали, взгляд вдохновенно горел. Откровенность племянника смутила Мадлен. Словно он привел ее в свою спальню и поставил у постели. И все же Мадлен против воли залюбовалась его юношеским безрассудством.
— Ты счастлив и не замечаешь зла, которое сеешь вокруг, — сказала Мадлен.
— Я стараюсь свести его к минимуму. Отец ничего не знает… и никогда не узнает…
— Но ведь ты пожимаешь ему руку, Жан-Марк…
— Я стараюсь не встречаться с ним. Даже прикрепился к университетской столовой. Я с трудом высиживаю за столом, когда мне приходится завтракать или обедать дома. Особенно из-за Франсуазы. И нужно же было, чтобы она узнала об этом! Что она тебе говорила?
— Ничего особенного, — тихо ответила Мадлен.
— Она такая сентиментальная! Я знаю, что внушаю ей отвращение, она меня ненавидит…
— Она тебя жалеет. Как и я, Жан-Марк. Как у тебя с учебой?
— Завтра коллоквиум по практическим работам.
— И ты, конечно, не готов?
— Нет… Но коллоквиум не очень важный…
— А филология?
— Я ее бросил.
— О Жан-Марк, это обидно!
— А я не жалею. Я посещал лекции в Сорбонне просто так… для удовольствия… Все равно я не смог бы учиться на двух факультетах сразу… Поэтому я решил полностью переключиться на юриспруденцию… К тому же скоро экзамены…
— Но если ты не будешь как следует заниматься, ты провалишься.
— Я буду заниматься…
— Мне трудно поверить. Эта женщина будет мешать. А я так хотела бы тебе помочь, милый.
— Мне никто не может помочь!
— Разреши, я поговорю с Кароль?
В глазах Жан-Марка мелькнул испуг.
— Нет, Маду! Не надо! — крикнул он и, опустив голову, добавил: — Я не хочу, чтобы это кончилось!
— Но ты же сам сказал, что переехал, чтобы отдалиться от нее.
— Это неправда! Я действительно так думал, но я ошибся. Я сам не знаю, чего хочу! Ах, Маду, если бы я заболел, если бы я сошел с ума, ты не стала бы винить меня в этом, я уверен. Так не осуждай меня за то, что я влюблен в Кароль. Это сидит во мне глубоко, как неизлечимая болезнь! Чем больше ты будешь пытаться оторвать меня от нее, тем сильней я буду к ней тянуться. Самое лучшее, что ты можешь сделать, — это вернуться в Тук. Я обещаю тебе писать. И не отворачивайся от меня.
Жан-Марк взялся за ручку двери.
— Уже уходишь? — спросила Мадлен взволнованно.
— Да.
— Ну что ж, до свидания.
— До свидания, Маду. Спасибо тебе.
В глазах его была такая тоска, что Мадлен решила: «Я вызволю тебя, чего бы мне это ни стоило; я пойду к Кароль!» Жан-Марк закрыл за собой дверь. Мадлен слушала, как шаги его постепенно замирают в коридоре.
Мерседес вернулась в переднюю и объявила:
— Мадам просит подняться к ней. Пожалуйста, я проведу вас…
— Я знаю дорогу, — сказала Мадлен.
Она прошла мимо горничной, которая, по своему обыкновению, смерила Мадлен презрительным взглядом. Однако в спальне, обитой блеклым розовым шелком, никого не оказалось. Кровать была застлана шкурой перуанской ламы. Складки балдахина поддерживал деревянный ангел. Два глубоких мягких кресла в стиле Наполеона III стояли у изящного инкрустированного столика, на котором благоухали чайные розы. Из полуоткрытой двери ванной комнаты послышался неторопливый мелодичный голос:
