Готовясь к этому событию, Жозеф в апреле 1810 года издал ряд эдиктов: разделил страну на французский манер на тридцать восемь департаментов и заменил оккупационную армию гражданской милицией. Он утратил всякую связь с реальностью. Должно быть, Жозеф ощутил шаткость своего положения, когда король Луи был вынужден отречься от трона. Младший брат Наполеона оказался не способен понять, что главное назначение его страны заключалось в том, чтобы воспрепятствовать проникновению в Европу британских товаров через ее порты. Вместо этого Луи поощрял контрабанду и позволял американским судам заниматься доставкой британских товаров. Император распорядился, чтобы он нанял французских таможенных чиновников. Согласно графу Моле, Наполеон велел брату помнить о том, «что прежде всего и превыше всего, ты — французский принц». Но король Людовик (так он ставил свою подпись) возразил: «Тебе следовало предупредить меня об этом, прежде чем давать мне корону. А то, что ты требуешь от меня сейчас, грозит упадком и запустением стране, чью судьбу ты вверил мне, чье процветание является теперь моим первейшим долгом». В Голландии то и дело происходили стычки между голландцами и французами, и на жалобы брата король неизменно откликался со смехотворной самонадеянностью. В его небольшом дворце в Гааге Луи окружали голландцы или те, кто им сочувствовал. С другой стороны, королева Гортензия, сохранявшая преданность отчиму, все еще видела себя француженкой и возглавляла профранцузскую партию, что, разумеется, еще больше отравляло и без того нелегкие отношения этой супружеской четы. В декабре 1809 года, когда король прибыл в Париж на семейный совет по поводу развода Жозефины, император угрожал аннексией Голландии, заявляя, что та «не что иное, как английская колония». Вскоре Наполеон начал размещать в голландских портах французские гарнизоны, но в ответ на это его брат отдал распоряжение губернаторам Бреды и Берген-оп-Зоом оказывать императорским войскам всяческое сопротивление, правда, весьма безуспешно. К маю 1810 года все владения Луи к югу от Рейна вошли в состав Франции, а Утрехт и Гаага оказались оккупированы. Судя по всему, за королем оставался один Амстердам. Это было жестоким ударом по его самолюбию. 3 июля 1810 года он принял тайное отречение в пользу своего сына Наполеона-Луи. Он уже распродал кое-что из своих имений и вывез за пределы страны деньги и бриллианты. Той же ночью с двумя преданными ему офицерами Луи бежал через германскую границу на один из Богемских курортов — для лечение своих хворей. Императору потребовалось две недели, чтобы выяснить, куда же подевался его брат. Не теряя зря времени, он оккупировал целиком Голландию, сделав ее частью Французской империи.
Жером был со своим братом-императором в лучших отношениях. Не исключено, что его больше интересовали развлечения, нежели власть. Жизнь в Наполеонсхоэ, этом вульгарном подражании Версалю, шла своим чередом. Здесь беспрестанно сменяли друг друга дорогостоящие балы, банкеты, санные выезды, театральные спектакли, где было полным полно «актрис», с которыми у Жерома имелись бесчисленные романы. Даже не чаявшая в нем души юная королева Вюртембергская постепенно стала терять терпение. Жером растранжирил еще больше денег, когда они зимой 1809–1810 года наведывались в Париж за покупками — там король Вестфалии пустил на ветер полтора миллиона франков, купив для себя корону и несколько причудливо разукрашенных карет, не говоря уже о том, что заказал свою статую и пятьдесят четыре бюста, статую и двадцать бюстов королевы Екатерины, двадцать шесть бюстов других членов клана (на все это был поставлен мрамор с принадлежащих Элизе каменоломен Каррары). Он слегка всполошился, когда из Касселя пришла весть о грозящем ему банкротстве, и попытался, в который раз, занять денег у императора, по безуспешно. Когда же брат стал настаивать на пересмотре границ его королевства, Жером возмутился: «Неужели Вашему величеству угодно унизить меня в глазах всей Европы?» Однако вскоре уступил. Подобно Мюрату, он лелеял надежду получить Польшу. Тем временем он развлекался тем, что разработал для вестфальских солдат ужасно дорогую униформу и раздобыл воротнички всех великих рыцарских орденов, новых и старых: от итальянской Железной Короны Ломбардии до датского Слона. Он не только перенял у брата его униформу, но и такие манеры, как держать руку, заложив ее за полу мундира. А так как попеременно его бросало то в напыщенную помпезность, то в лихорадочное веселье, подражание оказалось довольно удачным.
