Фуше предостерегал против войны на два фронта. «Сир, как мне кажется, испанская кампания развивается для нас не слишком удачно, чтобы мы могли одновременно сражаться по ту сторону Пиренеев и по ту сторону Немана». Наполеон презрительно отвечал: «Мне потребуется 800 тысяч солдат, и они у меня есть. Я могу потянуть за собой всю Европу, в эти дни я смотрю на Европу как на потрепанную шлюху, которая обязана ублажать меня, коль я имею такую армию. Должен существовать только один закон, один суд и одна денежная система для всей Европы. Все европейские нации должны слиться в одну нацию, а Париж должен стать столицей всего мира». И добавил: «Ну что я могу поделать, если мое могущество увлекает меня в мир диктаторства?»
Оглядываясь назад на те дни, когда наполеоновская легенда захватила воображение французов, Шатобриан напоминал людям, какова в действительности была империя: «Они забыли, что у каждого были основания скорбить о победах, забыли, как в театре малейший враждебный намек на Бонапарта, избежавший внимания цензоров, восторженно приветствовался публикой, забыли, что простонародье, двор, генералы, министры и приближенные самого Наполеона устали от его побед, устали от игры, которая всегда выигрывалась, а затем начиналась сначала, устали от существования, которое следовало ставить на карту каждое утро, потому что уже было невозможно остановиться».
Однако сам император упивался радостями второго брака и рождением сына. Его не заботило, что между Марией-Луизой и бонапартовским кланом отношения оставались натянутыми. «Мадам мать», судя по всему, не доверяла снохе, хотя та каждую неделю наносила визиты свекрови в Отель де Бриенн. Летиция старалась не вспоминать о ней, а если и обращалась, то только по необходимости. Императрица была проницательней Жозефины и достаточно умна, чтобы изображать полагающееся уважение. Подобно Наполеону, весь бонапартовский клан испытывал при виде габсбургской эрцгерцогини нечто вроде священного трепета. Мария-Луиза сказала Меттерниху: «Я не боюсь Наполеона, хотя начинаю подозревать, что он побаивается меня».
Бонапартам было бы трудно опорочить императрицу, как они поступили с Жозефиной, не только потому, что ее супруг, которого повергала в ужас одна только мысль, что ее может соблазнить какой-либо молодой мужчина, держал жену, словно византийскую затворницу, но и она сама предпочитала уединение в обществе своей главной фрейлины и единственной наперсницы юной герцогини де Монтебелло (вдовы маршала Ланна).
Мадам де Монтебелло, вместо того чтобы поддерживать мир и согласие, постоянно напоминала Марии-Луизе о ее габсбургской крови и рассказывала скандальные истории о Бонапартах. Двадцати девяти лет от роду, Луиза Сколастик Геенне, принадлежавшая к мелкой бретонской буржуазии, обладала холодной, ледяной красотой, была целомудренна, алчна, завистлива и до мозга костей якобинка. Несмотря на свои республиканские взгляды, она все еще кипела негодованием, что ее покойного супруга не возвели в князья или герцоги со всеми полагающимися титулами, отчего он не смог выпросить у Наполеона чины, должности и пенсии для многочисленных ее родственников. Она сама получила место фрейлины исключительно благодаря расположению императора к Ланну, а также по причине своей широко известной добродетели. В глубине души мадам де Монтебелло ненавидела императора вместе со всей его родней и придворными. Ее единственной потенциальной соперницей была гувернантка короля, графиня де Монтескье — «маман Кье», которая, несмотря на свое происхождение из старой аристократии, была искренне предана императору Наполеону. Тем не менее мадам де Монтебелло целиком и полностью завоевала дружбу Марии-Луизы, а другие женщины исключались из их узкого круга. Ее влияние на императрицу послужило причиной отчуждения многих людей, отчего Мария-Луиза незаслуженно приобрела дурную славу.
