Лаура д’Абрантес рассказывает, что большую часть своего времени Мария-Луиза проводила за рукоделием или игрой на рояле. «Она навещала сына или же просила, чтобы его в назначенное время приводили к ней, что подчас бывало трудно сделать, так как ребенок знал свою няню гораздо лучше, нежели мать, и ни за что не хотел поднимать для поцелуя к императрице свое розовое личико». Лаура добавляет: «Мария-Луиза не пользовалась особой популярностью у завсегдатаев двора, одевалась она с заметным недостатком элегантности». Судя по всему, императрица недолюбливала мадам д’Абрантес и не скрывала этого. Император был горячо влюблен в Марию-Луизу, как и она в него. Он даже как-то раз в письме к ней перешел на итальянский: «Addio, mio dolce amore (Прощай, моя нежная любовь)». А она заняла место его лакея и делала ему массаж с одеколоном, пока он принимал ванны. Она делала все, о чем он ее просил. Он твердо решил уберечь ее от клеветнической кампании, которую его клан вел в свое время против Жозефины. Как бы то ни было, появились недвусмысленные свидетельства тому, что Наполеон начал постепенно разочаровываться во всех своих родственниках вместе взятых, а не только в братьях и Мюрате. Как-то он признался Меттерниху, возможно, еще в 1810 году: «Начни я сначала, мои братья и сестры получили бы только дворец в Париже и несколько миллионов на расходы и больше бы ничего не делали. Их уделом должно быть искусство и благотворительность, а не целые королевства. Некоторым из них совершенно невдомек, что значит править страной, в то время как другие ставят меня в неловкость, карикатурно подражая мне». А так как императрица подарила ему наследника, в чьих жилах текла кровь Габсбургов, ее положение, в отличие от Жозефины, обладало завидной прочностью.
В Тюильри Наполеон испытывал раздражение даже от тех членов клана, которых он любил более остальных, от Полины и Гортензии. В феврале 1812 года вместе с Каролиной они давали бал, сопровождаемый театральной постановкой — драматической аллегорией по поводу объединения Рима и Франции.
Полина изображала собой Рим, а Каролина Францию. Первая из них напоминала «ангела, спускающегося с небес на землю по лучу солнечного света», если верить воспоминаниям мадам д’Абрантес. По отношению к Каролине она была не столь льстива: «У нее очаровательная головка с розовыми щеками и довольно хорошеньким личиком, и если бы только она не выглядывала из массы золотых украшений, жемчугов, обилия драгоценных камней и на редкость дурного вкуса, то наверняка бы была удивительной противоположностью тому мерцающему прекрасному фантому, какой казалась ее сестра». «Их очаровательные лица, усыпанные бриллиантами щиты и разноцветные драгоценные камни делали представление ослепительным, — вспоминает Гортензия. — Другие дамы были весьма хороши, как наяды Тибра, Часы и Ирисы, хотя лица камергеров и конюших, перевоплотившихся в Звезды, Зефиров и Аполлонов давали повод для улыбки. Пантомима была не совсем уместна как для достоинства ее участников, так и для предмета самой постановки». На следующий день император довольно сердито спросил неаполитанскую королеву: «Откуда вам пришла в голову мысль об этой аллегории? Получилась полнейшая бессмыслица. Рим подчиняется Франции, но вовсе недоволен своим положением. Что, скажите на милость, заставило вас представить его (Рим) как наисчастливейшего и всем довольного подданного? Мне прекрасно известно, что вам хотелось покрасоваться и блеснуть в великолепном костюме, но, уверяю вас, вам следовало подыскать какую-нибудь другую тему, а не привносить в бал политику». Затем он отчитал Гортензию за то, что она позволила своему сыну облачиться в польскую форму. Наполеон и его семья вели себя так, будто их империи суждено было стоять еще тысячу лет.
«Он хочет принести в жертву своим безумным амбициям всех наших детей», — такие стенания доносились из каждой семьи как в Париже, так и в отдаленных провинциях».
«Мне трудно передать то, какое неловкое выражение застыло на лицах придворных и украшенных позументами генералов, которые собрались в апартаментах императора. Князь Невшательский (генерал Бертье, начальник генштаба) шепнул мне: «Не надо забывать, что Европе нужен мир, в особенности Франции, и это все, в чем она нуждается».
