Самая младшая в семье, она всю жизнь пыталась угнаться за старшими. Джей Джей, Патрик и Меган уже знали про секс, выпивку, травку, про все раньше ее, и неведение заставляло ее чувствовать себя дурой. Особенно трудно было угнаться за Меган. Кейти большую часть детства провела, притворяясь, что знает то, чего не знала, и скрывая, чего не знает.
– Это все немножко похоже на эту игру, – говорит Кейти.
Правда: выяснить, заболеет она болезнью Хантингтона или нет.
Желание: жить, не зная, гадая каждую секунду, не больна ли она уже.
Ей никогда не нравилась эта игра. Она по-прежнему не хочет в нее играть. Эрик кивает, кажется, он впечатлен, он размышляет, словно это сравнение никогда раньше не приходило ему в голову.
– Скажите, – говорит он, – что для вас будет значить знание, что проба на ген отрицательна?
– Ох, это будет потрясающе. Самое большое облегчение в жизни.
Так.
– Как вы думаете, как это скажется на ваших отношениях с Джей Джеем?
Ох. Легкость воображаемого и очевидного облегчения рушится ей на колени неподъемным грузом вины.
– А если у его ребенка тоже есть ген?
– Он не будет узнавать.
– Через восемнадцать лет ребенок сможет сдать анализ. Что, если у вашего племянника или племянницы положительная проба на ген? Чем это будет для вас?
– Ничем хорошим, – говорит Кейти, опуская голову.
– Что, если у Меган и Патрика результат положительный, а у вас отрицательный?
– Господи, – говорит она, тянется вперед и трижды стучит по столу Эрика. – Зачем вы рисуете самую худшую картину?
– Вы сказали, что отрицательный результат будет самым большим облегчением в вашей жизни. Видите, все не так просто.
– Да, вижу.
Спасибо, твою мать.
– Как вы воспримете положительный результат?
– С котятками и радугой.
– Как будете с этим справляться?
– С Тоубина не спрыгну, если вы об этом.
Все становится слишком напряженно. Кейти ерзает на стуле. Эрик замечает. Черт бы с ним. Это необязательно. Она может встать и выйти в любой момент, если захочет. Она не должна быть вежлива с Эриком. Не должна заботиться о том, что он подумает. Она может вообще больше никогда с ним не видеться.
– Так что вы сделаете? Что-нибудь в вашей жизни изменится? – спрашивает он.
– Не знаю. Может быть.
– Вы с кем-нибудь встречаетесь?
Она сдвигается на край стула и смотрит на дверь.
– Да.
– Как его зовут?
– Феликс.
– Феликс об этом знает?
– Нет. Я не хочу это на него навешивать, пока не разберусь.
– Хорошо.
– Не судите меня.
– Никакого осуждения. Давайте поставим вопрос более абстрактно. Вы хотите когда-нибудь выйти замуж?
– Да.
– Завести детей?
Она пожимает плечами.
– Да, наверное.
– А если у вас положительный результат на БХ?
Она думает о Джей Джее и Колин. Она не знает, смогла бы принять такое решение, как они, стала бы сохранять ребенка. Но Кейти может выяснить прежде, чем забеременеть. Сделать ЭКО, там же проверяют эмбрионы на мутацию гена и подсаживают только те, у которых ее нет. Она может быть носителем БХ и завести детей. Не все прям шоколадно, но из этого может что-то выйти.
Или нет. Феликс не заслуживает жены, которая обречена заболеть этой страшной болезнью. Не заслуживает жены, о которой ему придется заботиться – кормить ее, возить в инвалидном кресле, менять подгузники, хоронить ее – к пятидесяти годам. Она думает о своих родителях и начинает представлять их ближайшее будущее. На мгновение зажмуривается и стискивает зубы, прогоняя встающее перед глазами.
Зачем Феликсу такое будущее, если знать о нем с самого начала? Ее родители, по крайней мере, прожили двадцать лет, ни о чем не зная. Никого нельзя нагружать такой поклажей еще до начала пути.
Понимание больно ударяет ее, в ней вздымается непреодолимое желание плакать, пережимает горло. Она несколько раз сглатывает, скрипя зубами, сдерживаясь. Может быть, положительный результат на БХ будет лучшим оправданием, неопровержимым доказательством того, что ее нельзя любить.
– Не знаю. Все эти вопросы касаются того, до чего мне еще далеко. Вы не женаты, – говорит Кейти, словно обвиняя Эрика в чем-то. – Планируете?
– Когда-нибудь хотелось бы, – отвечает Эрик.
– Сколько вам лет?
– Тридцать два.
– Так, ладно, вот вас может сбить автобус, когда вам будет тридцать пять. Насмерть. Сразу. Вы все равно будете строить планы? Все равно будете хотеть когда-нибудь жениться?
Эрик кивает.
– Я понимаю ваш пример, и вы правы. Мы все умрем. И кто знает, может, меня и собьет автобус, когда мне будет тридцать пять. Разница только в том, что я не сижу у кого-то в кабинете, прося консультанта, или врача, или ясновидящего сказать мне, примерно когда и как именно я умру.
