Она тянется к стакану с недопитым вином, но я отбираю его и выпиваю сама, потому что от вина она станет еще болтливей и не даст мне заснуть.
Вера продолжает мечтать:
— Война закончится, мы прославимся и уедем в Париж. Ах, как бы я хотела жить в Париже!
— Что бы ты там делала? — интересуюсь я.
— То же самое, что и здесь. Танцевала бы в самых модных клубах.
— Но ты и здесь уже получила такую возможность.
— Ты ничего не понимаешь, — заявляет Вера. — Уверяю тебя, жить в Париже гораздо шикарней, чем в угрюмом провинциальном Шанхае. Париж — это центр мира. Ну почему я не в Париже? Вместо того чтобы прозябать в этом глупом месте, я бы веселилась сейчас в парижской мансарде в кругу художников и артистов!
Впоследствии, когда я побывала в Париже и пересеклась там несколько раз с белоэмигрантами, я вспоминала мечту Веры о парижской мансарде. Я пришла к выводу, что нам с ней в некотором смысле повезло, что скромная романтика нашей юности протекала вне условностей и ограничений Старого Света, в Шанхае, далеком от основных мировых событий.
Наши дела пошли на лад. Я привыкла к выходам на сцену так же, как привыкла к поденной работе в госпитале. Я стала танцевать более раскованно, и даже улыбка стала более естественной, хотя мне, конечно, было далеко до прирожденного артистизма Веры. Вере всегда доставалось больше внимания и денег от клиентов. Впрочем, ни ее, ни меня особенно не волновала наша разница в мастерстве — лишь бы зрителям нравился танец настолько, чтобы они готовы были бросить на сцену конверт с купюрами.
Кроме «танца голубых огоньков» мы придумали еще несколько номеров и сшили к ним костюмы. Публика стала принимать нас теплее, и деньги лились со всех сторон.
Мы стали элегантно одеваться, покупали красивые безделушки, и только необходимость часто менять сценические одеяния, а значит, прибегать к помощи Степаниды с ее машинкой, удерживала нас от переезда в более дорогое жилье.
У нас появились поклонники, и пришлось учиться их отваживать. Один раз, чтобы не встречаться с назойливым ухажером, ожидавшим у выхода, Вера вынуждена была покинуть клуб по желобу, через который с улицы в кухню доставляли продукты. Мы стали различать, от кого именно из сидящих в зале прилетал конверт, и разработали для таких посетителей особые виды улыбок и поклонов.
Однажды Вера сказала мне, что заметила среди публики Николя Татарова. Это было после особенно успешной премьеры нового танца. Мы только что покинули сцену и шли, переговариваясь, в гримерную. Вера на ходу перебирала банкноты, которые мы собрали в тот вечер, то и дело радостно вскрикивая «о-ля-ля» и «смотри, сколько здесь».
— Если так пойдет и дальше, придется нанять кого-то, кто будет советовать нам, на что потратить деньги до того, как они обесценятся, — говорит она.
Я хихикаю и советую ей подождать с подсчетами хотя бы до гримерной.
— Это же неприлично. Разве можно быть такой алчной? — упрекаю я ее.
Она вдруг вспоминает:
— А ты обратила внимание? В зале был Николя Татаров. Он сидел у бара с двумя девушками. Он смотрел на нас и что-то спрашивал у официанта. По-моему, он нас узнал.
Эта новость меня шокирует.
— Ах, в самом деле?.. — лепечу я упавшим голосом.
Со мной случается рецидив уязвленного благонравия. Меня остро задевает, что Николя, с которым мы знакомы с детства, теперь знает, что я танцовщица ночного клуба. Это занятие позволяет не голодать, но по статусу оно не намного выше уличной проституции. В том кругу, к которому я принадлежала до ухода «Розалинды», считалось, что это недостойная и даже немного позорная работа. Мне безразлично, что думают обо мне незнакомые люди, но мнение тех, кто меня знает, мне по-прежнему важно, потому что для них открыта возможность сравнить, какой я была и какой стала.
Вера улавливает мое настроение.
— Не переживай! Кто он нам? Что он нам может сделать? — легкомысленно успокаивает она.
Мы входим в гримерную. Там почти пусто, только Наташа, одна из русских танцовщиц, пришивает пуговицу за большим круглым столом в центре комнаты. Мы здороваемся с ней, она поднимает глаза от шитья.
— Здравствуйте, девочки! О, новые костюмы! Это просто шик!
Вера кружится передней, демонстрируя костюм. Я сажусь к зеркалу и начинаю снимать макияж.
Гримерная постепенно наполняется. Входит исполнительница индийских танцев. Она не индианка, а тоже русская.
Я знаю, что у нее громкая дворянская фамилия. Но фамилия не может прокормить, а индийские танцы могут.
Появляется еще одна русская актриса, которая только что приехала в клуб и боится опоздать к объявлению своего номера.
— Кажется, все-таки успела! Ох, ох, как я бежала! — запыхавшись, выдыхает она.
