Он все время, и тогда, когда перешли к делу, часто поднимал на генерала сияющий взгляд, счастливо улыбался.
Штаб партизанского соединения направил его к командованию советских войск для установления связи. Прибывший ознакомил комдива с расположением обороны противника, рассказал, где лучше всего переправляться.
Сведения эти были очень ценны.
— Тут они сильно укрепились. — Партизанский делегат связи водил по карте изуродованным пулей пальцем. — Они знают, что здесь раньше паромы ходили, удобное место для переправы… А вот здесь отмели, перекаты… Здесь переправиться хоть и трудно, но можно. Зато у них тут с обороной послабее… Плохонькие заслончики, орудий мало… Могу вам стариков надежных дать. Они каждый камешек, каждую мель знают… Высадитесь, мы вам и боевой силой поможем. Несколько наших подразделений уже подтянулись к правому берегу.
Рубанюк снял трубку, вызвал «Яблоню» и, ожидая, пока соединят, сказал:
— Придется вам оперативному отделу армии доложить свои соображения.
— Есть!..
В эту ночь Рубанюку отдохнуть так и не удалось. Командующий попросил его приехать вместе с партизанским связным, и там они просидели до утренней зорьки.
Сверив разведывательные данные штаба армии с донесением партизан, командующий счел нужным внести в свой первоначальный план некоторые изменения. В соответствии с ними генерал Рубанюк приказал полку Каладзе в течение суток ток перебраться на левый фланг и подготовиться к переправе.
Партизанский связной выполнил свое обещание — разыскал и привел утром к Рубанюку четырех седобородых рыбаков. Они брались незаметно перевезти группу солдат через Днепр.
Закончив переговоры и поручив доставить стариков в полк, Рубанюк вышел вслед за рыбаками и в изумлении остановился. На пне, возле землянки, сидела Алла Татаринцева.
— Какими судьбами?
Татаринцева быстро поднялась, развела руками и, улыбаясь, показала на свою военную гимнастерку, сапоги:
— Получила от начсандива назначение в медсанбат. Пришла поблагодарить вас.
— Как разыскали нас? Да вообще — рассказывайте… — Рубанюк опустился на другой пенек и жестом пригласил гостью сесть. — Как ребенок?
— Дочка осталась у бабки. Уже большая. — Татаринцева задумчиво улыбнулась. — На Гришу очень похожа…
Алла похудела и несколько подурнела. Ворот гимнастерки был широк для ее шеи, ямочки на подбородке и на щеках, которые раньше делали ее похожей на девочку-подростка, сгладились.
«Много пришлось пережить тебе в твои годы», — подумал Рубанюк, вспомнив о смерти Татаринцева, о ребенке, который так никогда и не увидит отца.
Татаринцева, перехватив его сочувственный взгляд, грустно усмехнулась.
— Изменилась? Жизнь оказалась сложнее, чем я думала.
Она в немногих словах рассказала о своей работе в тылу.
Рубанюк слушал с искренним участием, подробно расспросил о дочери.
— Хорошо, что у меня есть ребенок, — задумчиво сказала Татаринцева. — Какая это радость — ребенок! А первое время я не так думала. Знаете, товарищ генерал, что мне один старик сказал? Запомнились его слова… Мы у него на квартире со Светланкой жили… «Так хотелось иметь детей, — говорю ему, — а теперь жалею. Не ко времени. Война…» А он мне: «Милая, если б сказать всем, что детей ни у кого больше не будет, и воевать бросили бы. Для детей, милая, воюем…»
— Очень мудрые слова.
— А о ваших ничего не слышно?
— Пока ничего.
— Отыщутся. Все будет хорошо.
Ивана Остаповича вызывали к телефону, и Алла поднялась.
— Хочу Оксану разыскать.
— Найдите хозяйство Лукьяновича. Она там.
Оксана с Машенькой сидели возле шалаша, только что построенного из жердей и сосновых веток.
Девушки-снайперы отдыхали. Кроме Марии, которой пришлось дежурить, все спали.
Только что письмоносец принес письма; Оксана получила от Петра, Машенька — из дому, от матери.
— Что тебе пишут, Оксаночка? — поинтересовалась Мария после того, как перечитала свое письмо. — От мужа, наверно?
— От Петра. Хочешь прочесть? Тут и о тебе есть.
Оксана протянула письмо. Мария читала вслух; машинально вертя пальцами кончик своего мягкого локона:
