— А теперь отправляйтесь домой, голубчик. Час уже поздний. Нам незачем оставаться здесь вдвоем. — Тут он чуть поколебался: — Я полагаю, теперь уже можно сказать, что она спасена. Так я полагаю. Однако на всякий случай я останусь здесь на ночь, конечно, только с вашего разрешения… — продолжал Антуан, — ибо помню, что это ваша больная. Именно так. Я вмешался по необходимости, потому что этого потребовали показания. Не так ли? Но с завтрашнего дня я передаю малютку в ваши руки. И совершенно спокойно — руки эти отличные. — С этими словами он проводил врача до дверей. — Если можно, загляните сюда к двенадцати часам, — добавил он. — Я приду прямо из больницы. Вместе и обсудим, как лечить ее дальше.
— Мэтр, я… я так счастлив, что мог…
Антуана впервые величали «мэтром». И он, упиваясь воскуренным ему фимиамом, в неудержимом порыве протянул молодому человеку обе руки. Но тотчас же овладел собой.
— Да нет же, я не мэтр, — сказал он, и голос его дрогнул. — Нет, голубчик мой, я ученик, подмастерье, простой подмастерье. Как вы. Как другие. Как все. Пробуем, нащупываем… Делаем все, что в силах сделать; и то уже благо.
Антуан с каким-то нетерпением ждал, чтобы молодой врач ушел. Может быть, ему хотелось остаться одному? Но лицо его оживилось, когда он услышал шаги молодой женщины, возвращавшейся в комнату.
— А вы что же, не собираетесь отдыхать?
— Да нет, доктор.
Переубеждать ее он не стал.
Больная застонала; она икнула, и ее стошнило.
— Умница ты, Дедетта! — сказал Антуан. — Очень хорошо! — Он пощупал ее пульс: — Сто двадцать. Ей становится все лучше и лучше. — Он без улыбки взглянул на женщину: — Теперь я уже твердо уверен, что мы одержали победу.
Она ничего не ответила, но он почувствовал, что она ему верит. Ему явно хотелось поговорить с ней, но он не знал, с чего начать.
— Вы вели себя мужественно, — сказал он. И, как всегда, когда смущался, дерзко пошел к цели: — А какое отношение вы имеете к этой семье?
— Я? Да никакого. Просто соседка. Даже не приятельница. Живу под ними, на шестом этаже.
— Ну а кто же мать девочки? Ничего не понимаю.
— Ее мать, кажется, умерла. Это была сестра Алины.
— Алины?
— Ну да, служанки.
— Старухи, у которой дрожат пальцы?
— Да.
— Значит, девочка не родня Шалям?
— Нет. Она племянница Алины, ее воспитанница; а живет, разумеется, на средства господина Жюля.
Они разговаривали вполголоса, чуть наклонившись друг к другу, и Антуан видел близко-близко ее губы, щеки, все ее яркое лицо, которому утомление придавало особую прелесть. Он был разбит усталостью и в то же время лихорадочно возбужден и не в силах был совладать со своими инстинктами.
Ребенок зашевелился во сне. Они вместе подошли к постели. Девочка приоткрыла и снова закрыла глаза.
— Пожалуй, ей мешает свет, — проговорила молодая женщина и отнесла лампу подальше от кровати. Потом она подошла к изголовью, обтерла девочке лоб, покрытый каплями пота. И когда она наклонилась, Антуана, следившего за ней глазами, словно что-то ударило: под тканью пеньюара китайской тенью вырисовывалось тело молодой женщины, и он в смятении видел его так отчетливо, как будто она предстала перед ним нагая. Он затаил дыхание; с таким ощущением, будто ему слепит глаза, он смотрел, как в полутьме плавно подымается и опускается ее грудь, подчиняясь ритму дыхания. У Антуана вдруг похолодели, судорожно сжались руки. Никогда еще так внезапно не налетала на него такая неистовая страсть.
— Мадемуазель Рашель… — послышался чей-то шепот.
Она подняла голову, сказала:
— Это Алина, ей хочется побыть около малышки.
Она улыбнулась, словно поддерживая просьбу служанки. Ему стало досадно, что появится третье лицо, но отказать он не решился.
— Так, значит, вас зовут Рашель? — пробормотал он. — Хорошо, хорошо, пусть войдет.
Он мельком заметил, как старушка встала на колени у кровати. Он подошел к открытому окну, в висках у него стучало; с улицы не доносилось ни малейшего дуновения; порою вспыхивали далекие зарницы, и тогда небо над крышами светлело. И только тут он почувствовал — до чего устал; ведь он простоял на ногах три-четыре часа подряд. Он поискал глазами, нельзя ли присесть где-нибудь. В пролете между окнами прямо на полу, на кафеле, лежали два детских матраса, уложенных наподобие дивана. Должно быть, тут обычно и спала Дедетта, а комната, должно быть, отведена была Алине. Он тяжело опустился на убогое ложе, прислонился спиной к стене, и необоримое вожделение снова охватило его: только бы еще раз проникнуть взглядом сквозь прозрачную ткань и увидеть очертания упругой трепещущей груди! Но теперь на Рашель свет не падал.
— А что, не сдвинулась ли у девочки нога? — невнятно спросил он, не поднимаясь с места. Она шагнула к кровати, и все ее тело колыхнулось под тканью пеньюара.
— Нет.
Губы у Антуана пересохли, по-прежнему его не оставляло ощущение, будто ему слепит глаза. Он ломал себе голову, как бы устроить так, чтобы Рашель встала против света.
— Все такая же бледненькая?
— Чуть-чуть порозовела.
— Будьте добры, положите ее голову попрямее. Пониже и попрямее…
