— Послушайте, Анна, вы что, газет не читаете? Вы же знаете, что происходит?
Её так и передёрнуло. Газеты? Политика? Из-за такой чепухи он отдалял её от себя? «Наверное, лжёт», — подумала она.
— А ночью… в нашей комнатке?… Нет?
— Нет… Я, наверно, приду поздно, усталый… Уверяю тебя, дорогая… Не настаивай… — И нехотя добавил: — Может быть, завтра. Позвоню завтра, если смогу… До свиданья, дорогая.
И, не дожидаясь ответа, повесил трубку.
Жак ушёл, не дожидаясь возвращения брата. Он даже пожалел, что задержался у Антуана, когда на улице Обсерватории консьержка сказала ему, что мадемуазель Женни возвратилась уже больше часа тому назад.
Перепрыгивая через две ступеньки, он взбежал по лестнице и позвонил. С бьющимся сердцем старался он уловить мгновение, когда за дверью послышатся шаги Женни; но до него дошёл её голос:
— Кто там?
— Жак!
Он услыхал щёлканье задвижки, лязг цепочки; наконец дверь открылась.
— Мамы нет дома, — сказала Женни, объясняя, почему она так тщательно заперлась. — Я только что проводила её на поезд.
Она всё ещё стояла в дверях, словно в последний момент, перед тем как впустить его, испытывала какую-то неловкость. Но он смотрел ей прямо в лицо таким открытым и радостным взглядом, что смущение её тотчас же рассеялось. Он был тут! Вчерашний сон продолжался!…
Порывисто и нежно протянул он ей обе руки. Таким же доверчивым и решительным движением отдала она ему свои руки; потом, не отнимая их, отступила на два шага и заставила его переступить через порог.
«Где мне его принять?» — думала она, когда дожидалась его прихода. В гостиной мебель стояла в чехлах. У себя в комнате? Это было её убежище, место, принадлежавшее исключительно ей, и какое-то чувство, похожее на стыдливость, мешало ей впускать туда кого бы то ни было. Даже Даниэль заходил туда очень редко. Оставалась комната Даниэля и комната г‑жи де Фонтанен, где обычно проводили время они обе. В конце концов Женни предпочла комнату брата.
— Пойдёмте к Даниэлю, — сказала она. — Это единственная в квартире прохладная комната.
Лёгкого чёрного платья у неё ещё не было, и дома она надевала старое летнее платье из белого полотна с открытым воротом, придававшее ей какой-то весенний и спортивный вид. Ни узкие бёдра, ни длинные ноги не придавали ей особой гибкости, так как она инстинктивно следила за своими движениями и сознательно старалась иметь твёрдую походку. Но, несмотря на эту сдержанность, в стройных ногах и нежных руках её чувствовалась юная упругость.
Жак шёл за нею, весь во власти нахлынувших на него воспоминаний: он не мог не смотреть с волнением по сторонам. Он узнавал всё: переднюю с голландским шкафом и дельфтскими блюдами над дверьми; серые стены коридора, на которых г‑жа де Фонтанен когда-то развешивала первые наброски своего сына; застеклённый красным чулан, в котором дети устроили фотолабораторию; и, наконец, комнату Даниэля с книжной полкой, старинными алебастровыми часами и двумя маленькими креслами, обитыми тёмно-красным бархатом, где столько раз, сидя против своего друга…
— Мама уехала, — объяснила Женни; чтобы скрыть своё смущение, она стала поднимать штору. — Уехала в Вену.
— Куда?
— В Вену, в Австрию… Садитесь, — сказала она, оборачиваясь к Жаку и совершенно не замечая его изумления.
(Накануне вечером, вопреки ожиданию, ей не пришлось отвечать на расспросы по поводу позднего возвращения домой. Г‑жа де Фонтанен, поглощённая приготовлениями к завтрашнему отъезду, — в присутствии Даниэля она не могла этим заниматься, — даже не посмотрела на часы, пока дочери не было дома. Не Женни пришлось давать объяснения, а её матери, — та, немного стыдясь своей скрытности, поспешила объявить, что уезжает дней на десять: «устроить все дела» там, на месте.)
— В Вену? — повторил Жак, не садясь. — И вы её отпустили?
Женни вкратце сообщила ему, как всё произошло и как, при первых же возражениях, мать решительно прервала её, утверждая, что только её личное присутствие в Вене может положить конец всем их затруднениям.
Пока она говорила, Жак нежно смотрел на неё. Она сидела на стуле перед письменным столом Даниэля, подтянувшись, выпрямившись, с серьёзным выражением лица. Линия рта, немного сжатые губы, — «слишком привыкшие к молчанию», подумал он, — всё свидетельствовало о натуре вдумчивой, энергичной. Поза была несколько принуждённая: взгляд наблюдал за собеседником, ничего не выдавая. Недоверчивость? Гордость? Застенчивость? Нет: Жак достаточно знал её, чтобы понимать, насколько естественна эта жёсткость, которая выражала лишь определённый оттенок характера, нарочитую сдержанность, некую моральную установку.
Он не решался высказать всё, что думал о несвоевременности пребывания г‑жи де Фонтанен в Австрии в данный момент. И потому из осторожности спросил:
— А ваш брат знает об этой поездке?
— Нет.
— Ах, вот как, — сказал он, уже не колеблясь. — Даниэль, я уверен, решительно воспротивился бы этому. Разве госпожа де Фонтанен не знает, что в Австрии идёт мобилизация? Что её границы охраняются войсками? Что уже завтра в Вене может быть объявлено осадное положение?
