— Самое чудовищное, друг мой, то, что за всем этим, может быть, нет ничего, кроме игры! Всё происходящее сейчас в Европе, есть, может быть, всего-навсего гигантская партия в покер, в которой каждый стремится выиграть, взяв противника на испуг… Пока Австрия втихую душит коварную Сербию, её партнёр, Германия, строит угрожающую мину, может быть, лишь с целью парализовать действия России и попытки держав добиться примирения. Как в покере: выиграют те, кто сможет лучше всего и дольше всего
— Чудовищно!… — повторил Антуан.
Безнадёжным жестом опустил он на поднос автоклава шприц, который всё время держал в руках, и сделал несколько шагов по направлению к окну. Слушая, как Рюмель описывает ему европейскую политику, он испытывал мучительную тревогу как пассажир на судне, внезапно в разгар шторма обнаруживший, что весь командный состав экипажа сошёл с ума.
Наступило молчание.
Рюмель поднялся. Он пристёгивал подтяжки. Машинально оглядевшись по сторонам, словно для того, чтобы убедиться, что его не слышат, он подошёл к Антуану.
— Послушайте, Тибо, — сказал он, понизив голос. — Мне бы не следовало разглашать такие вещи, но ведь вы, как врач, умеете хранить тайну? — Он посмотрел Антуану в лицо. Тот молча наклонил голову. — Так вот… В России происходят невероятные вещи! Его высокопревосходительство господин Сазонов в некотором роде заранее поставил нас в известность, что его правительство отвергнет всякие примирительные шаги!… И действительно, мы только что получили из Петербурга в высшей степени тревожные известия. Намерения России, по-видимому, недвусмысленны: там уже вовсю идёт мобилизация! Ежегодные манёвры прерваны, воинские части спешно возвращаются по местам. Четыре главных русских военных округа — Московский, Киевский, Казанский и Одесский — мобилизуются!… Вчера, двадцать пятого, или даже, возможно, позавчера во время военного совета генеральный штаб добился от царя письменного приказа как можно скорее подготовить «в качестве меры предосторожности» демонстрацию силы, направленную против Австрии… Германии это, без сомнения, известно, и этого вполне достаточно, чтобы объяснить её поведение. Она тоже втайне начала мобилизацию; и, увы, она имеет все основания торопиться… Впрочем, не далее как сегодня она предприняла весьма важный шаг: открыто предупредила Петербург, что если русские военные приготовления не прекратятся и, тем более, если они усилятся, она вынуждена будет объявить всеобщую мобилизацию; а это, уточняет она, означало бы европейскую войну… Что ответит Россия? Если она не уступит, её ответственность, и без того тяжёлая, окажется ужасающей… А между тем… маловероятно, чтобы она уступила.
— Ну, а мы-то как во всём этом?
— Мы, дорогой друг?… Мы?… Что делать? Отречься от России? И тем самым деморализовать общественное мнение нашей страны накануне, быть может, того дня, когда нам понадобятся все наши силы, когда необходим будет единый национальный порыв? Отречься от России? Чтобы оказаться в полнейшей изоляции? Чтобы поссориться с единственным нашим союзником? Чтобы общественное мнение Англии пришло в негодование, отвернулось от Франции и России и принудило своё правительство стать на сторону германских держав?
Его прервал осторожный стук в дверь. И из коридора донёсся голос Леона:
— Господина Антуана опять
— Скажите, что я… Нет! — закричал он. — Иду! — И, обратившись к Рюмелю, спросил: — Вы позволите?
— Ну, разумеется, дорогой мой. К тому же ужасно поздно, я бегу… До свиданья…
Антуан быстро прошёл в свой маленький кабинет и взял трубку:
— В чём дело?
На противоположном конце провода Анна вздрогнула, поражённая сухостью его тона.
— Да, правда, — кротко произнесла она, — сегодня воскресенье!… У вас, может быть, собрались друзья…
— В чём дело? — повторил он.
— Я только хотела… Но, если я тебе помешала…
Антуан не ответил.
— Я…
Она угадывала его раздражение и не знала теперь, что сказать, какую ложь придумать. И совсем робко, не найдя ничего лучшего, прошептала:
— А как… вечером?
— Невозможно, — отрезал он. Но тотчас же продолжал более мягким тоном: — Сегодня вечером, дорогая, невозможно…
Ему вдруг стало жаль её. Анна почувствовала это и ощутила какую-то мучительную сладость.
— Будь же умницей, — сказал он. (Она услышала его вздох.) — Прежде всего сегодня я занят… Да если бы и был свободен, идти куда-нибудь развлекаться в такой момент…
— Какой момент?
