Ванхеде зажал руку Жака между своими ладонями. На его словно бы безглазом лице нервно мигали бесцветные ресницы. Он прошептал ласковым и просительным тоном:
— Будьте осторожны, Боти…
Жак рассмеялся, чтобы скрыть волнение:
— В среду в Брюсселе!
В этот же самый час на улице Спонтини в своей маленькой гостиной на втором этаже стояла Анна, совсем одетая, готовая к выходу; напряжённо глядя перед собой, она прижимала к щеке телефонную трубку.
Антуан уже потушил свет и собирался заснуть, прочитав предварительно все газеты. Заглушённый звонок телефона, который Леон каждый вечер ставил ему на ночной столик, заставил его подскочить.
— Ты, Тони? — прошептал издалека нежный голос.
— Ну? Что случилось?
— Ничего…
— Да нет же! Говори! — с беспокойством настаивал он.
— Ничего, уверяю тебя… Решительно ничего… Я только хотела услышать твой голос… Ты уже лёг?
— Да!
— Ты спал, дорогой?
— Да… Нет, ещё не спал… Почти… Правда, ничего серьёзного?
Она засмеялась:
— Да нет же, Тони… Как мило, что ты так забеспокоился!… Говорю тебе, мне хотелось услышать твой голос… Ты разве не понимаешь, что внезапно может так страшно, страшно захотеться услышать чей-то голос?…
Опершись на локоть, болезненно щурясь от света, он терпеливо ждал, всклокоченный и раздражённый.
— Тони…
— Ну?
— Ничего, ничего… Я люблю тебя, мой Тони. Мне так хотелось бы, чтобы сегодня вечером, сейчас, ты был подле меня…
На несколько секунд, показавшихся ей бесконечными, воцарилось молчание.
— Помилуй, Анна, я же тебе объяснил…
Она тотчас же прервала его:
— Да, да, я знаю, не обращай внимания… Доброй ночи, любимый!
— Доброй ночи.
Он первый повесил трубку. Этот звук отозвался во всём её теле. Она закрыла глаза и ещё в течение целой минуты прижимала ухо к трубке, надеясь на чудо.
— Я просто идиотка, — произнесла она наконец почти вслух.
Вопреки всякому здравому смыслу, она надеялась — она была даже уверена, — что он скажет: «Иди скорее к нам… Я сейчас буду тоже».
— Идиотка!… Идиотка!… Идиотка!… — повторяла она, швыряя на столик сумочку, шляпу, перчатки. И внезапно простая, тайная и ужасная правда встала перед нею: она мучительно нуждалась в нём, а ему она нисколько не была нужна!
Около восьми часов утра Жак, всю ночь не сомкнувший глаз, вышел из вагона на вокзале в Гамме, чтобы купить немецкие газеты.
Пресса единодушно осуждала Австрию за то, что она официально объявила себя «в состоянии войны» с Сербией. Даже правые газеты, пангерманская «Пост» или «Рейнише цейтунг», орган Круппа, выражали «сожаление» по поводу резко агрессивного характера австрийской политики. Набранные жирным шрифтом заголовки возвещали о срочном возвращении кайзера и кронпринца. Как ни парадоксально, большая часть газет, — отметив, что император, едва вернувшись в Потсдам, имел длительное и важное совещание с канцлером и начальниками генеральных штабов армии и флота, — возлагала большие надежды на то, что его влияние будет содействовать сохранению мира.
Когда Жак возвратился в купе, его спутники, запасшиеся, как и он, утренними газетами, обсуждали последние новости. Их было трое: молодой пастор, чей задумчивый взгляд чаще устремлялся к открытому окну, чем к газете, лежавшей у него на коленях, седобородый старик, по всей видимости еврей, и мужчина лет пятидесяти, полный и жизнерадостный, с начисто выбритыми головой и лицом. Он улыбнулся Жаку и, приподняв развёрнутый номер «Берлинер тагеблатт», который держал в руках, спросил по-немецки:
— А вы тоже интересуетесь политикой? Вы, верно, иностранец?
— Швейцарец.
— Из французской Швейцарии?
— Из Женевы.
— Вы оттуда лучше видите французов, чем мы. Каждый из них в отдельности очарователен, не правда ли? Почему же как народ они так невыносимы?
Жак уклончиво улыбнулся.
Разговорчивый немец поймал на лету взгляд пастора, затем взгляд еврея и продолжал:
— Я очень часто ездил во Францию по торговым делам. У меня там много друзей. Я долго верил, что миролюбие Германии преодолеет сопротивление французов и мы в конце концов поймём друг друга. Но с этими горячими головами ничего не поделаешь: в глубине души они думают только о реванше. И это объясняет всю их теперешнюю политику.
— Если Германия так жаждет мира, — осторожно заметил Жак, — почему она не докажет это более убедительно именно сейчас и не утихомирит свою союзницу Австрию?
— Да она это и делает… Читайте газеты… Но если бы Франция, со своей стороны, не стремилась к войне, разве стала бы она поддерживать в настоящий момент русскую политику? В этом отношении весьма показательны речи Пуанкаре в Петербурге. Мир и война находятся сейчас в руках Франции. Если бы завтра Россия перестала рассчитывать на французскую армию, ей, хочешь не хочешь, пришлось бы вести переговоры в миролюбивом духе; а тогда сразу отпала бы всякая угроза войны!
Пастор согласился с этим. Старик тоже. Он в течение нескольких лет был профессором права в Страсбурге и терпеть не мог эльзасцев.
Жак любезным жестом отказался от предложенной ему сигары и, решив из осторожности не принимать участия в споре, сделал вид, будто целиком углубился в чтение своих газет.
