— Сообщничество? Как сказать… Сообщничество открытое, циничное — в этом нельзя быть уверенным. Я бы сказал:
— А какого числа они это узнали?
— Двадцать второго или двадцать третьего.
— В этом-то всё и дело! Если двадцать второго, как меня уверяли в Париже, то Вильгельмштрассе ещё успела бы оказать давление на Вену до вручения ультиматума. А она этого не сделала!
— Нет, правда, Тибо, — сказал Фонлаут, — я думаю, что Берлин был захвачен врасплох. Даже двадцать второго вечером было уже слишком поздно; слишком поздно для того, чтобы добиться от Вены изменения текста; слишком поздно для того, чтобы дезавуировать Австрию перед другими правительствами. И вот у Германии, скомпрометированной против её воли, оставалось лишь одно средство спасти свой престиж: принять непримиримую позу, чтобы устрашить Европу и выиграть путём запугивания рискованную дипломатическую игру, в которую она, вольно или невольно, была втянута… По крайней мере, так говорят… И уверяют даже, — это тоже из очень осведомлённого источника, — будто до вчерашнего дня кайзер думал, что мастерски разыграл партию, ибо был уверен, что обеспечил нейтралитет России.
— Ну нет! Уже наверное Берлин был отлично осведомлён о воинственных замыслах Петербурга!
— Как утверждают, правительство только вчера поняло, что зашло в опасный тупик… Поэтому, — добавил он, как-то молодо улыбаясь, — демонстрации, которые произойдут сегодня, имеют исключительное значение: народное предупреждение может оказать решающее влияние на правительство, которое колеблется!… Ты придёшь на Унтер-ден-Линден?
Жак отрицательно покачал головой и расстался с Фонлаутом без всяких дальнейших объяснений.
«Французская мания?… — размышлял он, спускаясь по лестнице. — Ясная мысль — верная мысль?… Нет, не думаю, чтобы в отношении меня это было справедливо… Нет… Для меня идеи — ясные или неясные — это, увы, всегда лишь временные точки опоры… Как раз в этом моя основная слабость…»
Ровно в шесть часов Жак входил в «Ашингер» на Потсдамерплац; это была одна из главных дешёвых столовых для бедного населения, которые имеют свои филиалы в каждом квартале Берлина.
Он заметил Траутенбаха, сидящего в одиночестве за столом, на котором стояла миска с супом из овощей. Немец был, казалось, погружён в чтение газеты, сложенной вчетверо и в таком виде приставленной к графину. Но его светлые глаза внимательно следили за дверью. Он не выказал ни малейшего удивления. Молодые люди небрежно пожали друг другу руки, словно они расстались только вчера. Затем Жак уселся и заказал порцию супа.
Траутенбах был белокурый еврей, почти рыжий, атлетического сложения; слегка вьющиеся, коротко подстриженные волосы не скрывали лба, похожего на лоб барашка. Кожа у него была белая, усеянная веснушками, толстые выпуклые губы — лишь немного розовее лица.
— Я боялся, чтобы мне не прислали кого-нибудь другого, — прошептал он по-немецки. — Для такой работы швейцарцы, по-моему, мало пригодны… Ты явился как раз вовремя. Завтра было бы уже слишком поздно. — Он улыбнулся с деланной небрежностью, играя горчичницей, словно говорил о каких-то безразличных вещах. — Это операция деликатная, по крайней мере, для нас, — добавил он загадочно. — Тебе ничего не придётся делать.
— Ничего? — Жак почувствовал себя задетым.
— Только то, что я тебе скажу.
И тем же приглушённым тоном, с той же лёгкой улыбкой, прерывая от времени до времени свою речь деланным смешком, чтобы ввести в заблуждение тех, кто, может быть, за ними следил, Траутенбах кратко объяснил ему суть предстоящего дела.
