Кстати сказать, почти к тому же выводу пришёл и Рюмель, но Антуан не упомянул об этом ни одним словом. Он тщательно отделял известия общего характера, которые считал возможным, не совершая нескромности, передавать своим сотрудникам, от всего того, что в непринуждённой беседе дипломата казалось ему личными взглядами и конфиденциальными сообщениями последнего. Присутствие Жака побуждало его к ещё большей осмотрительности, чем обычно. Поэтому он не собирался рассказывать о том, что в высших сферах уже зондируют почву с целью разузнать, не наступил ли подходящий момент спешно обратиться с прямым призывом о помощи к Великобритании в форме хотя бы личного письма президента республики к королю Георгу. По этой же причине он поостерёгся даже намекнуть о некоем определённом событии, которое, по словам Рюмеля, заставило Грея бросить наконец на весы британский меч во время его вчерашней беседы с германским послом. Видимо, позавчера, 29 июля, немцы совершили грубую тактическую ошибку: «Обещайте нам английский нейтралитет, — вот что, в кратких словах, будто бы сказали они в Лондоне, — и мы обязуемся после нашей победы соблюдать территориальную неприкосновенность Франции; мы отберём у неё только колонии». Эти заносчивые слова, ещё усугублённые отказом взять на себя обязательство не нарушать в случае конфликта бельгийский нейтралитет, вызвали, по словам Рюмеля, негодование
Жак выслушал отчёт Антуана, не противореча ему. Но он не сдавался.
— За всем этим, — сказал он, — Рюмель, как видно, забывает о сущности вопроса.
— А именно?
— А именно о том, что десять лет назад Великобритания была ещё безраздельной владычицей морей и что если она не найдёт средства остановить любой ценой всё ускоряющееся развитие германского флота, то Англия скоро станет всего лишь второстепенной морской державой. Вот истины, которые общеизвестны, но которые, на мой взгляд, лучше объясняют положение вещей, нежели сомнения и психологические колебания Грея.
— Да, — поддержал его Штудлер. — А какую роль играет в английской политике история с багдадской железной дорогой?[156] С захватом Германией линии, которая соединяет Константинополь с Персидским заливом, то есть ведёт прямо в Индию и угрожает Суэцкому каналу серьёзнейшей конкуренцией?
— Что вы хотите доказать всем этим? — небрежно спросил юный Руа.
— Что? — как эхо, повторил Шаль.
— Что у Англии есть важные причины желать войны, которая ограничила бы могущество Германии, — ответил Жак. — И это, по-моему, целиком освещает вопрос.
— У Англии уже были неприятности с Наполеоном Первым, — лукаво заметил Шаль. И добавил с игривой усмешкой: — Правда, что в военном деле Наполеон Первый был таким стратегом, каких никогда не будет в Германии!
Наступило короткое молчание; во всех взглядах промелькнул насмешливый, быстро погашенный огонёк.
— А вы не думаете, что, несмотря на всё это, можно верить в пацифизм британских правителей? — спросил Жака Жуслен.
— Нет. Когда кайзер заявил: «Наше будущее на морях», — он бросил перчатку Англии. И мне кажется, что в данный момент Англия поднимает эту перчатку. Она питает надежду, которую ещё может сейчас питать, — надежду раздавить единственный народ Европы, который ей мешает. Я думаю, что Грей, отлично осведомлённый о намерениях России, отнюдь не сомневался, повторяя свои предложения о посредничестве, в том, что они нереальны; я думаю, что он не переставал умышленно вводить её в заблуждение; я думаю, что в действительности английское правительство считает в конце концов удачей всё то, что может сделать неизбежной эту войну, которая ему нужна, — которая ему нужна, но инициативу которой оно не решалось и, может быть, никогда не решилось бы взять на себя.
Он взглянул на брата. Антуан чистил яблоко и, казалось, перестал интересоваться спором.
— Ещё в 1911 году, — заметил Штудлер, поворачиваясь к Манюэлю Руа, — Англия сделала всё возможное, чтобы вероломно обострить франко-германские отношения из-за Марокко. Если бы не Кайо…
Глаза Жака остановились на Руа. Тот сидел в конце длинного стола. При имени Кайо он внезапно поднял голову, и его белые зубы блеснули.
В эту минуту Жуслен, который некоторое время сидел, задумавшись, и рассеянно чистил кончиком ножа и вилкой свежий миндаль, лежавший перед ним на тарелке, оставил это занятие и обвёл весь стол своим ласковым взглядом.
— Знаете, как я себе представляю ту повесть, которую создадут будущие историки, рассказывая о переживаемых нами событиях? — спросил он. — Они скажут: «В один летний день, в июне 1914 года, в центре Европы внезапно вспыхнул пожар. Очагом его являлась Австрия. Костёр был заботливо подготовлен в Вене…»
— Но искра залетела из Сербии! — прервал его Штудлер. — Её принёс резкий, коварный северо-восточный ветер, который дул прямо из Петербурга!
— И русские, — продолжал Жуслен, — начали немедленно раздувать огонь!
