— Известно ли господину Жаку, что у нас будет война? — спросил Леон. Что это было — насмешка? Тон был глупо-вопросительный, так же как и взгляд круглых выпученных глаз, но в выражении отвисшей нижней губы притаилось что-то хитрое. Не ожидая ответа, он добавил: — Мне идти на четвёртый день. Но я-то всегда был денщиком… — На лестнице раздалось щёлканье решётчатой двери лифта. — Вот и господин Антуан, — сказал Леон. И пошёл открывать.
Антуан подталкивал плечом маленького старичка в очках, седого, в альпаковом сюртучке. Жак узнал бывшего секретаря своего отца.
Увидев его, г‑н Шаль отшатнулся. Встречая знакомое лицо, он всегда быстро зажимал рукой рот, словно заглушая удивлённый крик:
— Ах, это вы?
Антуан с отсутствующим видом пожал руку брата, по-видимому, не удивившись, что застал его здесь.
— Господин Шаль прогуливался по тротуару, ожидая меня… Я уговорил его подняться и позавтракать с нами.
— Один разок в счёт не идёт, — скромно пробормотал Шаль.
Антуан повернулся к слуге.
— Можете подавать.
Они вошли втроём в кабинет, где уже собрались Штудлер, Жуслен и Руа. Груда развёрнутых газет лежала на письменном столе.
— Я опоздал потому, что после больницы заезжал на Кэ-д’Орсе, — объяснил Антуан.
Наступило молчание. Все хмуро смотрели на него.
— Ну? — спросил наконец Штудлер.
— Плохо… Очень, очень плохо… — лаконически произнёс Антуан. Он с удручённым видом покачал головой. Затем сказал громче: — Пойдёмте к столу.
Яйца всмятку были съедены с мрачным усердием, причём никто не произнёс ни слова.
— Судя по тому, что говорит Рюмель, — внезапно заявил Антуан, не поднимая глаз от тарелки, — у нас есть сейчас серьёзные основания надеяться, что Англия пойдёт с нами. Во всяком случае — не против нас.
— Если так, — спросил Штудлер, — почему же она не поторопится сказать об этом? Это могло бы ещё спасти всё!
Жак не удержался:
— Почему? Да потому, что совсем не так уже очевидно, что у Англии есть желание спасти всё… Англия — это, несомненно, единственная страна, у которой в лотерее мировой войны есть твёрдые шансы на выигрыш.
— Ты ошибаешься, — нервно сказал Антуан. — По-видимому, в высших сферах Лондона никто не хочет войны.
Справа от Антуана Шаль слушал, примостившись на краешке стула. Где бы он ни сидел, у него всегда был такой вид, будто он приткнулся на откидной скамеечке. Он поворачивал голову то вправо, то влево и с тревожным вниманием следил за тем, кто говорил в данную минуту; он даже забывал есть. Переполох, происходивший в мире, выходил за пределы его понимания и сопротивляемости его нервной системы. Вот уже третий день, как болезненный страх, всё время раздуваемый чтением газет и разговорами, обрушился на беднягу, и единственное, что привело его сюда сегодня утром, — это надежда услышать что-нибудь успокоительное.
Антуан заговорил поучительным тоном, который звучал фальшиво:
— Британский кабинет состоит сейчас из людей, искренне преданных делу мира. К тому же это, пожалуй, наилучшее по составу правительство во всей Европе. Грей — человек дальновидный; он уже восемь лет управляет министерством иностранных дел. Асквит и Черчилль[154] — люди рассудительные и честные. Холден исключительно деятелен и хорошо знает Европу. Что касается Ллойд-Джорджа[155], то его пацифизм — общепризнанный факт; он всегда враждебно относился к вооружению.
— Отборные люди, — подтвердил Шаль таким тоном, словно его мнение на этот счёт установилось уже давно.
Жак, готовый к спору, молча поглядывал на брата и продолжал есть.
— Руководимая такими людьми, Англия не испытывает никакого желания ввязываться в эту авантюру, — закончил Антуан.
Штудлер снова вмешался.
— Тогда почему же Грей уже целые десять дней выбивается из сил, замазывая истинное положение вещей разными дипломатическими трюками, в то время как единственным верным средством заставить центральные державы отступить было бы предупредить их, что в случае войны Англия выступит против них?
— Так вот, кажется, именно это самое и сделал Грей вчера в беседе с германским послом.
— И что это дало?
— Ничего… Пока что ничего… Впрочем, на Кэ-д’Орсе боятся, что это заявление слишком запоздало, чтобы оказать какое-либо действие.
— Само собой разумеется, — проворчал Штудлер. — К чему было столько ждать?
— Будьте уверены, что это не случайно, — вставил Жак. — Из всех изворотливых политиканов, которые делят между собой власть в Европе, Грей, кажется, самый…
— Рюмель говорит совсем другое, — сердито прервал его Антуан. — Рюмель три года был атташе в Лондоне; он часто сталкивался с Греем и, следовательно, говорит теперь о нём, располагая определёнными данными. И право же, говорит очень умно.
— В этом вся прелесть, — прошептал Шаль, как бы про себя.
