В эту минуту Антуан резко повернулся к нему. Его лицо выражало тревогу. Он спросил очень тихо:
— Ты по-прежнему ду… ду… думаешь?…
— Да.
Тон был твёрдый, без высокомерия.
Антуан стоял, опустив голову, избегая взгляда брата. Его пальцы машинально выбивали на стекле дробь, вторя отдалённому рокоту барабанов. Он заметил, что начал заикаться: это случалось с ним редко и всегда служило признаком глубокого потрясения.
Леон возвестил из передней;
— Доктор Филип.
Антуан выпрямился. Волнение иного рода осветило его лицо.
Развинченная фигура Филипа показалась в рамке двери. Его моргающие глаза обвели кабинет и остановились на Антуане. Он грустно покачал головой. Из развевающихся фалд визитки он вынул платок и отёр им лоб.
Антуан подошёл к нему.
— Ну вот, Патрон, началось…
Филип молча коснулся его руки, затем, не сделав ни шагу дальше, словно картонный паяц, которого перестали держать за ниточку, рухнул на краешек закрытого белым чехлом кресла, стоявшего перед ним.
— Когда вы едете? — спросил он своим отрывистым, свистящим голосом.
— Завтра утром, Патрон.
Филип хлюпал губами, словно сосал леденец.
— Я только что из больницы, — продолжал Антуан, чтобы что-нибудь сказать. — Всё уже устроено. Я передал дела Брюэлю.
Они помолчали.
Филип, устремив глаза в пол, как-то странно покачивал головой.
— Знаете, голубчик, — сказал он наконец, — это может протянуться долго… очень долго.
— Многие специалисты утверждают противное, — отважился возразить Антуан без особой уверенности.
— Ба! — отрезал Филип, словно ему давно уже было известно, что собой представляют специалисты и их прогнозы. — Все рассуждают, исходя из нормальных условий снабжения, кредита. Но если правительства оказались достаточно безумными, чтобы поставить на карту всё и рискнуть полным разорением, только бы не пойти на уступки!… После того, что мы видели за эту неделю, возможно всё… Нет, я думаю, что война будет очень длительной и все народы в ней исчерпают свои силы одновременно, причём ни один из них не захочет или не сможет остановиться на наклонной плоскости. — После короткой паузы он добавил: — Я беспрерывно думаю обо всём этом… Война… Кто поверил бы, что она возможна?… Достаточно было прессе проявить настойчивость и смешать карты — и вот за несколько дней представление об агрессоре для всех стало неясным, и каждый народ вообразил, что его «честь» находится под угрозой… Одна неделя бессмысленных страхов; преувеличений, фанфаронства — и вот все народы Европы с криками ненависти бросаются, словно бесноватые, друг на друга… Я беспрерывно думаю обо всём этом… Это настоящая трагедия Эдипа… Эдип тоже был предупреждён, но в роковой день он не распознал в событиях тех ужасов, которые ему возвещали… То же произошло и с нами… Наши пророки всё предсказали, мы ждали опасности, и ждали именно оттуда, откуда она пришла, — с Балкан, из Австрии, от царизма, от пангерманизма… Мы были предупреждены… Мы бодрствовали… Многие мудрые люди сделали всё, чтобы воспрепятствовать катастрофе… И тем не менее она разразилась: нам не удалось её избежать. Почему? Я рассматриваю вопрос со всех сторон… Почему? Может быть, просто потому, что во все эти заведомо страшные, давно ожидаемые события проскользнуло что-то непредвиденное, какой-нибудь пустячок, достаточный для того, чтобы слегка изменить их облик и внезапно сделать неузнаваемыми… достаточный, чтобы, несмотря на бдительность людей, капкан судьбы смог захлопнуться!… И мы попались в него…
В другом конце комнаты, где Жуслен, Теривье, Жак и Женни окружили Манюэля Руа, раздался взрыв молодого смеха.
— Ну и что? — говорил Руа, обращаясь к Теривье. — Не плакать же мне, в самом деле! Это немного проветрит нас, вытащит из наших лабораторий. Увлекательное приключение, которое нам предстоит пережить!
—
Женни, смотревшая на Руа, внезапно отвела глаза: ей стало больно видеть восторженное лицо молодого человека.
Филип издали слушал их. Он повернулся к Антуану:
— Молодёжь не может представить себе, что это такое… И это многое объясняет… А я видел семидесятый год… Молодёжь не знает!
Он снова вынул платок, вытер лицо, губы, бородку и долго вытирал ладони.
— Все вы едете, — продолжал он вполголоса, с грустью. — И, должно быть, думаете, что старикам везёт: они остаются. Это неверно. Наша участь ещё хуже вашей — потому что наша жизнь кончена.
— Кончена?
— Да, голубчик. Кончена, и притом навсегда… Июль 1914 года: подходит к концу нечто, частью чего мы были, и начинается что-то новое, что уже не касается нас, стариков.
Антуан дружески смотрел на него, не находя ответа.
Филип умолк. И вдруг гнусаво хихикнул, видимо, под влиянием какой-то щекотавшей его мозг забавной мысли.
— В моей жизни будет три мрачные даты, — начал он таким тоном, словно читал лекцию (тоном, о котором студенты говорили: «Фи-фи слушает сам себя»). — Первая перевернула мою юность; вторая потрясла мои зрелые годы; третья, без сомнения, отравит мою старость…
Антуан не отрываясь смотрел на него, как бы побуждая его продолжать.
