— Но ведь Жорес сотни раз доказывал, насколько нелепо разделение стран на страну нападающую и страну, подвергшуюся нападению! — вскричал Жак в бешенстве. — Это только предлог для бесконечных препирательств! Вы все, кажется, забыли об истинных причинах той переделки, в которую мы попали, — о капитализме, об империалистической политике правительств! В какие бы формы ни облекались первые проявления вражды, международный социализм должен восстать против войны, против всякой войны! Если же нет…
Рабб вяло согласился с ним:
— В принципе, конечно… И, кажется, Мюллер действительно сказал что-то в этом духе…
— И что же?
Рабб устало махнул рукой.
— Этим дело и кончилось. И, взявшись под ручку, они пошли обедать.
— Нет, — возразил Жюмлен. — Ты забыл сказать, что Мюллер выразил желание позвонить по телефону в Берлин, чтобы посоветоваться с лидерами своей партии.
— Ах, так? — произнёс Жак, хотевший лишь одного — снова обрести надежду.
Он круто повернулся, сделал несколько шагов, но возвратился и опять остановился перед Жюмленом и Раббом.
— Знаете, что думаю об этом я? Этот Мюллер приехал попросту для того, чтобы прощупать подлинный уровень интернационализма и пацифизма французской партии. И если бы перед ним оказались настоящие борцы, готовые на всё, готовые объявить всеобщую забастовку, чтобы провалить националистическую политику правительства, то — я это утверждаю — можно было бы ещё спасти мир! Да! Даже сегодня, даже после объявления мобилизации, можно было бы ещё спасти мир! Грозным союзом французского и германского пролетариата! Что же он нашёл вместо этого? Говорунов, спорщиков, людей умеренных взглядов, всегда готовых осудить войну и национализм на словах, а на деле собирающихся уже голосовать за военные кредиты и предоставить полную свободу действий генеральному штабу! Мы до последней минуты будем свидетелями всё того же нелепого и преступного противоречия: того же двусмысленного столкновения между идеалом интернационализма, который исповедуют теоретически, и всеми теми националистическими интересами, которыми на практике не хочет пожертвовать никто — даже сами лидеры социалистов!
Пока он говорил, изнемогавшая от усталости Женни не отрывала от него глаз. Голос Жака обволакивал её, словно знакомая и ласкающая музыка. Казалось, что она внимательно следит за его словами, но в действительности она была слишком утомлена, чтобы слушать. Она жадно рассматривала лицо Жака, рот на этом лице, и её взгляд, устремлённый на эти изогнутые губы, линия которых то выпрямлялась, то сокращалась, словно какое-то изумительное живое существо, доставлял ей физическое ощущение близости. Вспоминая ночь, проведённую в его объятиях, она замирала от ожидания. «Уйдём, — думала она. — Чего он ждёт? Скорее… Пойдём домой… Какое нам дело до всего остального?»
Кадье перебегавший от группы к группе и сыпавший новостями, подошёл к ним.
— Мы только что обратились в министерство внутренних дел с просьбой дать Мюллеру возможность переговорить по телефону с Берлином. Безуспешно: сообщение прервано. Слишком поздно! И тут и там осадное положение…
— Это было, пожалуй, последним шансом, — прошептал Жак, наклоняясь к Женни.
Кадье услышал его и насмешливо спросил:
— Шансом на что?
— На выступление пролетариата! Международное выступление!
Кадье странно улыбнулся.
— Международное? — повторил он. — Но, дорогой мой, будем реалистами: начиная с сегодняшнего дня международна не борьба за мир, международна — война!
Что это было — выпад отчаяния? Он пожал плечами и скрылся во мраке.
— Он прав, — проворчал Жюмлен. — До ужаса прав. Война налицо. Сегодня вечером — добровольно или нет — мы, социалисты, так же как все французы, находимся в
— И это говоришь ты, Жюмлен? — вскричал Жак.
— Да! Появился новый фактор: война
Жак посмотрел на него в оцепенении.
— Значит, ты соглашаешься быть солдатом?
— Разумеется. Заявляю тебе, что во вторник гражданин Жюмлен станет самым обыкновенным рядовым второго разряда двести тридцать девятого запасного полка в Руане!
Жак опустил глаза и ничего не ответил.
Рабб положил руку ему на плечо.
— Не строй из себя большего упрямца, чем ты есть на деле… Если сегодня ты ещё не думаешь так же, как он, то ты придёшь к этому завтра… Это бесспорно. Дело Франции есть дело демократии. И мы, социалисты, обязаны первыми защищать демократию от вторжения соседей-империалистов!
— Значит, и ты тоже?
