Семья Тибо. Том 2 полностью

— Знаете, что меня поражает? — продолжал Жак после новой паузы. — Их взгляды, их голос, какая-то непроизвольная весёлость, которая сквозит в их движениях… До такой степени, что невольно спрашиваешь себя: «А что, если бы они сейчас узнали, что всё уладилось, что мобилизация отменена, — не охватило бы их прежде всего чувство разочарования?…» И больнее всего, — добавил он, — видеть энергию, которую они отдают на службу войне, их мужество, их презрение к смерти! Видеть эту впустую растраченную душевную силу — силу, сотой доли которой хватило бы на то, чтобы помешать войне, если бы только они вовремя и единодушно употребили её на служение миру!…

На мосту Согласия они встретили Стефани; он шёл один, опустив голову; огромные очки красовались на его хрящеватом носу. Он тоже торопился узнать результат переговоров.

Жак сообщил ему, что беседа прервана и через некоторое время должна возобновиться, но уже в «Юманите».

— В таком случае я возвращаюсь в редакцию, — сказал Стефани, поворачивая обратно.

Жак был по-прежнему мрачен. Он прошёл несколько шагов молча; затем, вспомнив о пророчестве Мурлана, дотронулся до локтя Стефани.

— Конечно, — социалистов больше нет: есть только социал-патриоты.

— Почему ты говоришь это?

— Я вижу, что все они согласны идти воевать. Им кажется, что, принося революционный идеал в жертву новому мифу — «Отечеству в опасности», они повинуются своей совести. Самые яростные противники войны сильнее всего рвутся в бой!… Жюмлен… Пажес… Все!… Даже старик Рабб готов пойти добровольцем, если только согласятся его взять!

— Рабб! — повторил Стефани вопросительным тоном. Но вдруг заявил: — Это меня не удивляет… Кадье тоже идёт. И Берте и Журден! Со вчерашнего дня все они носят в кармане военные билеты. Даже Галло, несмотря на свою близорукость, попросил Геда, чтобы тот похлопотал за него в министерстве и помог ему освободиться от должности «интендантской крысы»!…

— Партия обезглавлена, — мрачно заключил Жак.

— Партия? Может быть, и нет. Но что действительно обезглавлено — это противодействие силам войны.

Жак подошёл к нему ближе, охваченный братским порывом.

— Ты тоже думаешь, что если бы Жорес был жив…

— Разумеется, он был бы с нами! Или, вернее, вся партия осталась бы с ним!… Дюнуа нашёл правильную формулировку: «Социалистическая совесть не могла бы расколоться».

Они молча перешли через площадь Согласия, свободную от экипажей и потому казавшуюся более широкой и светлой, чем обычно. Жёлчное лицо Стефани судорожно подёргивалось: у него был тик.

Внезапно он остановился. Свет уличного фонаря отбрасывал на его продолговатое лицо причудливые блики, и минутами его очки вспыхивали над глазными впадинами, полными мрака.

— Жорес? — повторил он. (Произнося это имя, его певучий голос, голос южанина, зазвучал такими нежными, такими скорбными нотками, что у Жака подступил комок к горлу.) — Знаешь, что он сказал при мне в прошлый четверг, перед самым отъездом из Брюсселя? Гюисманс[177] собирался вернуться в Амстердам и прощался с ним. Патрон неожиданно посмотрел ему в глаза и сказал: «Слушайте меня внимательно, Гюисманс. Если разразится война, поддерживайте Интернационал! Если друзья будут умолять вас принять участие в этой стычке, не делайте этого, поддерживайте Интернационал! И если я, Жорес, приду к вам и потребую, чтобы вы примкнули к какой-либо из воюющих сторон, не слушайте меня, Гюисманс! Чего бы это ни стоило, поддерживайте Интернационал!»

Потрясённый, Жак вскричал:

— Да! Даже если нас останется только десять! Даже если нас останется только двое! Чего бы это ни стоило, мы должны поддерживать Интернационал! — Его голос дрожал. Трепеща от волнения, Женни подошла ближе и прижалась к нему, но он, видимо, этого не заметил. Он повторил ещё раз, словно клятву: — Поддерживать Интернационал!

«Но как?» — думал он. И ему показалось, что он, совсем один, погружается во мрак.

Было за полночь, когда Жак и Женни вышли из редакции «Юманите», куда многие социалисты приходили в этот вечер за новостями. Несмотря на полное крушение надежд, Жак всё же не хотел уходить, не узнав исхода переговоров с германским делегатом. С беспокойством глядя на измученное лицо Женни, он неоднократно умолял её вернуться домой и отдохнуть, обещая прийти к ней, как только сможет, но она каждый раз отвечала отказом. Наконец в кабинет Стефани, где, кроме них, нашли приют ещё человек двадцать социалистов, пришёл Галло и заявил, что заседание кончилось. Мюллер, де Ман очень торопились: они хотели поймать последний поезд для штатских, направлявшийся в Бельгию, и у них едва оставалось время, чтобы добраться до Северного вокзала. Жак и Женни увидели, как они прошли по коридору в сопровождении Моризе. Кашен, вооружённый депутатской перевязью[178], взялся облегчить им отъезд и усадить в поезд. И всё-таки нельзя было поручиться, что Мюллеру удастся проехать через бельгийскую границу.