За чтением последовало долгое молчание. Затем все снова заговорили на эту волнующую тему. Героизм дамы был не единичным явлением. Лицо господина с орденом стало краснее ленточки в его петлице. У рабочего, сидевшего в конце стола, того самого, который не получил заработной платы, глаза наполнились слезами. Каждый почти с восторгом поддавался коллективному опьянению; каждый чувствовал себя внезапно приподнятым, вознесённым за пределы своего «я», упоённым возвышенностью момента, готовым на самоотречение, на жертву.
Жак молчал. Он думал о таких же воззваниях, которые там, за рубежом, были, должно быть, подписаны в тот же самый час другими носителями власти — кайзером, царём; об этих магических формулировках, повсюду исполненных того же могущества и, без сомнения, повсюду разнуздывающих такое же нелепое исступление.
Он увидел, что Женни отставила стоявшую перед ней тарелку с супом почти нетронутой. Тогда он кивнул ей и поднялся.
Дождь перестал. С балкона капало. Широкие мутные ручьи с шумом вливались в сточные канавы; блестящие мокрые тротуары снова заполнились бегущими куда-то людьми.
— Теперь — в палату депутатов, — сказал Жак, лихорадочно увлекая за собой Женни. — Интересно знать, что они придумали там с Мюллером.
Это могло показаться бессмысленным, но он всё ещё не мог бы с твёрдостью заявить, что отказался от всякой надежды.
Бурбонский дворец тайно охранялся полицией. Тем не менее за решёткой ограды во дворе стояли группы людей, к которым и направился Жак по-прежнему в сопровождении Женни.
При свете круглых электрических фонарей он узнал в одной из групп высокий силуэт Рабба.
— Беседа ещё не кончилась, — пояснил Жаку старый социалист. — Они только что вышли. Поехали обедать. Обсуждение должно сейчас возобновиться. Но не здесь, — в редакции «Юма».
— Ну, как? Каковы первые впечатления?
— Не блестящие… Впрочем, трудно сказать. Все они вышли багровые, полумёртвые от жажды и немые, как рыбы… Единственный, от кого мне удалось кое-что вытянуть, — это Сибло… И он не скрыл от нас своего разочарования. Правда? — добавил он, обращаясь к подходившему Жюмлену.
Женни молча разглядывала обоих мужчин. Жюмлен не особенно нравился ей. Его длинное, узкое лицо, потное и бледное, бритый, чрезмерно выдающийся подбородок, сухая манера говорить, сухо цедя сквозь зубы, обрубая фразы, квадратные плечи, жёсткий блеск слишком маленьких и слишком чёрных зрачков — всё это вызывало в молодой девушке неприятное чувство. Напротив, старик Рабб, с его выпуклым лбом, с ясными и печальными глазами, взгляд которых часто с отеческой нежностью останавливался на Жаке, внушал ей доверие и симпатию.
— По-видимому, у этого Мюллера нет никаких определённых полномочий, — сказал Жюмлен. — Он не привёз никакого конкретного предложения.
— Тогда зачем же он приехал?
— Исключительно с целью получить информацию.
— Информацию? — вскричал Жак. — В такой момент, когда, по всей вероятности, уже поздно даже и действовать!
Жюмлен пожал плечами.
— Действовать… Чудак!… Неужели ты думаешь, что можно ещё принимать какие-то решения, когда обстановка меняется с каждым часом? Известно тебе, что Германия тоже объявила всеобщую мобилизацию? Это произошло в пять часов, вскоре после нас. И говорят, что сегодня вечером она официально объявит войну России.
— Я хочу знать одно, — нетерпеливо сказал Жак. — Для чего приехал этот Мюллер, — для того, чтобы объединить французский пролетариат с германским? Чтобы организовать, наконец, забастовку в обеих странах? Да или нет?
— Забастовку? Разумеется, нет, — ответил Жюмлен. — По-моему, он приехал просто для того, чтобы узнать, будет или не будет французская партия голосовать за военные кредиты, которых правительство, вероятно, потребует от палат в понедельник. Вот и всё.
— И это было бы уже кое-что, — сказал Рабб, — если бы хоть в данном определённом пункте социалистические депутаты Франции и Германии решили придерживаться одинаковой политики.
— Ну, это ещё неизвестно, — загадочно уронил Жюмлен.
Жак нетерпеливо топтался на месте.
— Единственное, что можно сказать, — продолжал Жюмлен убеждённым тоном, — и что, кажется, на все лады повторяли Мюллеру лидеры нашей партии, это — что Франция сделала всё возможное, чтобы избежать войны… До последней минуты! Вплоть до согласия оттянуть свои войска прикрытия!… По крайней мере, у нас, французских социалистов, совесть чиста! И мы имеем полное право считать Германию нападающей стороной!
Жак смотрел на него, ошеломлённый.
— Другими словами, — отрезал он, — французские социалистические депутаты собираются голосовать за кредиты?
— Во всяком случае, они не могут голосовать против них.
— Что значит —
— Самое вероятное — что они воздержатся при голосовании, — сказал Рабб.
— Ах! — вскричал Жак. — Если бы Жорес был с нами!
— Ба!… Я думаю, что при настоящем положении вещей сам Патрон не решился бы голосовать против.
