Семья Тибо. Том 2 полностью

— Si, si…[183] С тех пор, как мы вернулись из Брюсселя, он живёт у меня, — подтвердил итальянец. — Он прячется… Я понял: ему тяжело возвращаться домой без Альфреды. Я сказал ему: «Переселяйся ко мне, Пилот». Он пришёл. Он наверху. Живёт как в тюрьме. Целый день лежит с газетами на кровати. Жалуется на ревматизм… Но это только un pretesto[184], — добавил Сафрио, подмигнув. — Чтобы не выходить, не разговаривать… Он никого не захотел видеть, даже Ричардли! До чего он изменился! Эта девчонка искалечила его! Никогда бы не поверил… — Он с отчаянием махнул рукой. — Это конченый человек.

Жак не ответил. Слова Сафрио доходили до него точно сквозь туман: он всё ещё не мог выйти из оцепенения, в котором находился во время этого бесконечного восемнадцатичасового путешествия от Парижа до Женевы. Вдобавок его мучило воспаление дёсен, которое уже не раз лишало его сна за последние несколько недель, а в эту ночь ещё усилилось от сквозняка в вагоне.

— Ты ел? Пил? — продолжал Сафрио. — Тебе ничего не нужно? Сверни папиросу: это хороший табак, он привезён из Аосты!

— Я хотел бы увидеться с ним.

— Подожди немного… Я поднимусь наверх, скажу, что ты вернулся. Может быть, он захочет, может быть, нет… А ты тоже изменился, — заметил он, устремив на Жака свой ласковый взгляд. — Si, si! Ты не слушаешь, ты думаешь о войне… Всё изменились… Расскажи, что ты видел сам. Они позволили тебе уехать?… Знаешь, самое страшное — это безумие, которое охватило всех, ставших солдатами!… Их песни, их furia…[185] Поезда с мобилизованными. У всех горят глаза, все кричат: «На Берлин!» А другие: «Nach Paris!»[186]

— Те, кого видел я, не пели, — мрачно сказал Жак. И продолжал возбуждённо, словно внезапно проснувшись: — Страшно не это, Сафрио… Страшно то, что Интернационал… Он ничего не сделал. Он предал… После смерти Жореса отступили все! Все, даже лучшие! Ренодель, друг Жореса! Гед! Самба! Вайян! Да, Вайян, а ведь это — человек! Единственный, кто в своё время осмелился заявить в палате: «Лучше восстание, чем война!» Все! Даже руководители Всеобщей конфедерации труда!… И это непонятнее всего! Ведь они-то уж не были заражены парламентаризмом! И ведь решения конгрессов конфедерации были вполне определённы: «В случае объявления войны — немедленная всеобщая забастовка!…» Накануне мобилизации пролетариат ещё колебался. Ещё была возможность! Но они не сделали даже попытки! «Священная земля! Отечество! Национальное единение!… Защита социализма от прусского милитаризма!» Вот и все слова, которые они нашли! А тем, кто спрашивал: «Что делать?» — они смогли ответить только одно: «Подчиняйтесь приказу о мобилизации!»

Сафрио слушал с полными слёз глазами.

— Даже и здесь всё перевернулось, — сказал он после паузы. — Теперь товарищи говорят шёпотом… Ты увидишь! Всё переменились… Боятся… Сегодня федеральное правительство ещё нейтрально; нас не трогают. Но завтра? И тогда, если придётся уезжать, куда держать путь?… Все боятся. Полиция следит за всем… В «Локале» теперь никого… Ричардли устраивает по ночам собрания у себя или у Буассони… Приносят газеты… Кто умеет, переводит их остальным. Потом все спорят, раздражаются… Из-за пустяков. Что можно сделать?… Один только Ричардли ещё работает. Он верит. Он говорит, что Интернационал не может умереть, что он воскреснет ещё более сильным! Он говорит, что сейчас должна поднять свой голос Италия. Он хочет добиться объединения швейцарских социалистов с итальянскими, чтобы начать восстанавливать честь… Потому что в Италии, — продолжал Сафрио, гордо подняв голову, — в Италии, знаешь ли, весь пролетариат остался верен! Италия — это истинная родина революции! Все лидеры групп — и Малатеста, и Борги, и Муссолини, — все они борются энергичнее, чем когда бы то ни было! Не только для того, чтобы воспрепятствовать правительству, в свою очередь, вступить в эту войну, — нет, чтобы как можно скорее добиться мира путём объединения со всеми социалистами Европы: с социалистами Германии, с социалистами России!

«Да, — подумал про себя Жак. — Они не догадались, что существуют более быстрые способы добиться мира!…»

— Во Франции вы тоже могли бы найти кое-какие островки, которые ещё держатся, — проговорил он равнодушным тоном, словно эти вопросы уже не затрагивали его. — Вам бы следовало, например, сохранить связь с Федерацией металлистов. Там есть люди. Ты слышал о Мергейме[187]?… Есть ещё Монатте и группа из «Ви увриер». Эти не струсили… Есть ещё и другие: Мартов[188]… Мурлан с сотрудниками редакции «Этандар».

— В Германии — Либкнехт[189]… Ричардли уже наладил с ним связь.

— В Вене тоже… Хозмер… Через Митгерга вы могли бы…

— Через Митгерга? — перебил его итальянец. Он встал. Губы его дрожали. — Через Митгерга? Так ты не знаешь?… Он уехал!

— Уехал?

— В Австрию!

— Митгерг?

Сафрио опустил глаза. На его прекрасном римском лице было написано обнажённое физическое страдание.