Семья Тибо. Том 2 полностью

На улице у неё на мгновение закружилась голова. Куда идти? Жак будет ждать её в буфете не раньше двух часов, а сейчас не больше двенадцати. Всё равно: проще всего, раз она уже с багажом, сразу сесть в трамвай, который идёт по бульвару Сен-Мишель, затем пересесть в другой, тот, что идёт по бульвару Сен-Жермен, и доехать до Лионского вокзала.

Ей посчастливилось сразу попасть в трамвай и найти место на площадке.

«Не думать, — говорила она себе. — Не думать».

Это удалось ей без особого труда, потому что вагон был переполнен и разговор в нём шёл общий и шумный, словно после какого-нибудь несчастного случая: «А браки, сударыня, браки! Сегодня утром в мэриях у окошечек в отделе актов гражданского состояния служащие просто голову потеряли: столько мобилизованных женятся перед отъездом!» — «Как так? А формальности?…» — «Всё это упростили. На войне, как на войне, — сейчас вполне уместно будет это сказать… Если у вас есть при себе два метрических свидетельства и военный билет, вы можете в пять минут узаконить какую угодно старую связь…» — «Знаете, я это одобряю: нравственность, и вообще…» — «О, что касается нравственности, этого нам не занимать. Во Франции всё на высоте, когда нужно». — «Я живу у фортов. И знаете, призывные комиссии в нашем районе осаждаются с раннего утра! Масса добровольцев!» — «Нет, — поправил военный врач в мундире, — приём добровольцев ещё не открыт. Люди приходят навести справки, может быть, записаться…»

Трамвай, который шёл с площади Бастилии, тоже был переполнен: пассажиры теснились в проходах между скамейками. Тем не менее Женни удалось сесть благодаря любезности какой-то дамы, которая, видя, что её стесняет багаж, уступила ей место своей маленькой дочки.

Укачиваемая шумом трамвая и гулом голосов, Женни, чтобы убежать от собственных мыслей, охотно прислушивалась к фразам, которыми обменивались над её головой.

Перед улицей Сен-Жак трамвай вынужден был остановиться, чтобы пропустить полк лёгкой артиллерии, направлявшийся к Сорбонне.

«Как видно, весь гарнизон уже потихоньку покинул Париж…» — «Чувствуется, что есть руководство. Всё идёт… по-военному». — «Да! Судя по началу, это протянется недолго!» — «Я был во время отпуска в Вогезах, в Рибовийе… И знаете, что я вам скажу: когда видишь наших храбрых восточных солдат, особенно наших славных пехотинцев, — на душе становится спокойно!» — «А всё-таки мы струсили — отступили на десять километров…» — «Полноте! Когда у них будет двадцать миллионов русских штыков сзади да мы спереди…» — «Хозяин гостиницы, где я живу, рассказывал, что один приезжий из Люксембурга видел, как французский лётчик налетел прямо на цепеллин и проткнул его, словно мыльный пузырь!…» — «Надо остерегаться ложных известий, — сказал кондуктор, — а то один пассажир только что рассказал, будто сегодня ночью в Эльзасе была одержана решительная победа». — «Ну, это уж он, конечно, хватил!… Но вот мне говорили, что около Нанси видели патрули бошей…» — «Около Нанси! Что за ерунда!» — «А кто-нибудь слышал о том, что взорвали мосты в Суассоне?» — «Кто, мы или они?» — «Разумеется, мы. В Суассоне!» — «Это мог сделать шпион…» — «Надо смотреть в оба. Шпионов теперь полно… Одной полиции тут не управиться. Надо, чтобы каждый зорко следил в своём квартале, в своём доме». — «Мой брат служит на Орлеанском вокзале. И вот его жена рассказывала, что видела, как их сосед прятал у себя под кроватью германское знамя». — «Что касается меня, — сентенциозно заявил какой-то господин в пенсне, — я считаю, что немец имеет право крикнуть: „Да здравствует Германия!“ Разумеется, при условии, что это не будет носить подстрекательский характер… Что делать? Они же оттуда, это не их вина…»

На площади Мобер — новая остановка. Мостовую загораживала целая толпа. Женни заметила в начале улицы Монж банду разъярённых людей. Вооружившись толстым бревном, они с грохотом вышибали витрину магазина под вывеской «Молочная Магги».[182]

У пассажиров в вагоне разгорелись страсти.

«Молодцы ребята!» — «Магги — это пруссак… — сказал господин в пенсне, — и даже уланский полковник!… „Аксьон франсез“ давно уже разоблачила его! Он только и ждал мобилизации, чтобы сделать своё дело!» — «Говорят, сегодня утром в одном Бельвиле он отравил своим молоком больше сотни наших ребят!»

Женни видела движение тарана; она слышала, как он глухо ударился о железный ставень. Наконец железо подалось. Внутри вдребезги разлетелись стёкла. Толпа, скопившаяся перед лавкой, ликовала: «Долой Германию! Смерть предателям!» На краю площади расположился взвод полицейских-самокатчиков, которые сошли со своих велосипедов. Они издали наблюдали сцену, не вмешиваясь: в конце концов, на Францию напали, народ сам творил правосудие — оставалось только предоставить ему свободу действий.

Наконец трамвай доехал до Лионского вокзала.

Во дворе было полно народа. Женни, таща свой чемодан, пробилась через толпу, добралась до буфета и заняла там место.