Через широко распахнутые двери резкий дневной свет волнами вливался в зал. Забившись в дальний угол, Женни сжимала влажные руки. Несмотря на то, что было ещё слишком рано, чтобы надеяться увидать Жака, она не отрывала глаз от входа. Стояла удушливая жара. От неудобной, обитой кожей скамейки, от только что перенесённых толчков трамвая у неё болело всё тело. Яркий свет слепил глаза. Люди беспрестанно входили и выходили, отчётливо выделяясь на светлом фоне; некоторые торопливо шагали по тротуару, подталкивая тележки с багажом. Женни вдруг схватила свой чемоданчик, стоявший с ней рядом, и засунула под стол; затем опять поставила его на скамью и снова устремила взгляд на дверь. Её суетливые жесты выдавали лихорадочное возбуждение. В трамвае ей удалось рассеяться; сейчас она была беззащитна перед самой собой, и мысль о том, что, быть может, ей придётся просидеть здесь одной, во власти этой жгучей тревоги, ещё целый час, наполняла её невыносимой тоской. Она всячески старалась заставить себя думать о пустяках, занимала свой ум множеством безобидных мелочей, но чувствовала, как над её мозгом реет, словно хищная птица, круги которой всё сужаются, ужасная мысль, которую до сих пор ей удавалось держать на расстоянии… Чтобы защитить себя от неё, она с минуту пыталась разглядывать окружавшие её предметы, сосчитала подковки в хлебнице, кусочки сахара на блюдечке. Затем снова устремила взгляд на дверь и начала следить за входившими и выходившими людьми. Какая-то женщина с непокрытой головой, с седеющими волосами переступила порог; она села за ближайший свободный столик у входа и тяжело облокотилась на него, закрыв лицо руками. И воспоминание, которое Женни отгоняла от себя, которое только и ждало возможности обрушиться на неё, сейчас же завладело ею… Она увидела перед собой мать в той позе, в какой она оставила её, — сидящей в глубоком кресле, сжимающей виски руками. Что она делает теперь? Подумает ли о завтраке? Женни представила её себе в неприбранной кухне, перед грязной посудой, перед двумя приборами… И на этот раз уже она, закрыв глаза, склонила голову и стиснула лоб руками.
Несколько минут она просидела так, не шевелясь.
Когда наконец она подняла голову, лицо её было спокойно, сурово и на щеках виднелись следы пальцев. «К чему думать? — сказала она себе. — Я должна сделать это, и только это». Ещё с минуту она сидела неподвижно, с застывшим взглядом, раздавленная тяжестью своего решения. Теперь у неё оставалось только одно сомнение: этот долг, этот долг, — ждать ли ей прихода Жака, чтобы исполнить его? Зачем? Чтобы посоветоваться с ним? Так, значит, в ней ещё таится постыдная надежда, что он разубедит её? Нет, её решение непреклонно. В таком случае надо прекратить муки матери как можно скорее.
Она выпрямилась и подозвала официанта.
— Откуда можно послать пневматичку?
— Почта? В такой день, как сегодня! Она, должно быть, открыта. Да вот она, её видно отсюда: голубой фонарь…
— Присмотрите за моим багажом. Я сейчас вернусь.
Она убежала.
Почта действительно оказалась открытой: штатские, военные осаждали окошечки. Она попросила голубой бланк и быстро написала:
«Дорогая мама, я была безумна, я никогда не прощу себе горя, которое тебе причинила. Но я умоляю тебя понять, забыть. Я остаюсь. Я не уеду сегодня с Жаком в Швейцарию. Я не хочу оставлять тебя одну. У него же последний срок, он должен ехать непременно. Я приеду к нему позже. Надеюсь, что вместе с тобой. Да? Ты не откажешься поехать со мной, чтобы я могла снова встретиться с ним?
Мне бы следовало вернуться домой сейчас же, примчаться, поцеловать тебя. Но было бы слишком тяжело не провести с ним все эти последние часы перед его отъездом. Вечером я вернусь к тебе и объясню всё, дорогая мама, чтобы ты могла простить меня.
Она запечатала письмо, не перечитывая. Руки и всё её тело дрожали; от холодного пота бельё прилипало к коже. Перед тем как бросить письмо в ящик, она удостоверилась, что оно будет доставлено через час. Потом медленно перешла через площадь и снова уселась в углу буфета.
