— Было объявлено: сегодня ночью корпус германской армии перешёл бельгийскую границу и двигается на Льеж.
Из соседнего купе выходит средних лет мужчина и присоединяется к группе разговаривающих. Он бельгиец. Он спешно возвращается в Намюр, чтобы записаться добровольцем.
— Я социалист, — заявляет он сейчас же, — но именно поэтому я не могу допустить, чтобы Сила раздавила Право!
Он произносит целую речь. Повышает тон. Клеймит презрением тевтонское варварство; превозносит западную культуру.
Подходят другие пассажиры. Все в равной степени возмущаются цинизмом германского правительства.
— Сегодня утром собралась бельгийская палата депутатов, — говорит человек лет пятидесяти; в его французском языке чувствуется сильный немецкий акцент. — Как вы думаете, будут социалисты голосовать за кредиты на национальную оборону?
— Все, как один! — восклицает бельгиец, сокрушая своего собеседника пламенным, вызывающим взглядом.
Жак молчит. Он знает, что бельгиец говорит правду. Но он с яростью вспоминает выступления бельгийских социалистов в Брюсселе, их проповедь безоговорочного пацифизма… Вандервельде… В прошлый четверг… Не прошло и шести дней!…
— В Париже тоже сегодня собирается палата, — говорит один из швейцарцев, — стоит вопрос о военных кредитах.
— То же самое будет и в Париже! — пылко заявляет бельгиец. — Во всех союзных странах социалисты будут голосовать за кредиты — это не подлежит сомнению! За нас Справедливость!… Эта война навязана нам. Каждый истинный социалист должен быть в первых рядах борьбы против прусского империализма! — Говоря это, он не перестаёт демонстративно смотреть на человека с немецким выговором; тот молчит.
На помощь «Отечеству в опасности»! Долой германский империализм! Таков общий припев. Во всех левых французских газетах, которые Жак прочёл вчера, был единый лозунг: социалисты повсюду отказывались от сопротивления. Вчера кое-где в предместьях были ещё объявлены собрания секций, но они созывались только для «обсуждения способов помощи семьям мобилизованных»! Война стала совершившимся фактом; фактом, принятым без сопротивления. Особенно показателен был номер «Гэр сосьяль». Гюстав Эрве имел наглость написать в передовой: «Жорес, вы счастливы, что не присутствуете при крушении нашей прекрасной мечты… Но мне жаль вас, ибо вы ушли, не увидев, как наша пылкая, восторженная, полная идеализма нация приняла необходимость идти исполнять свой горестный долг! Вы были бы горды нашими рабочими-социалистами!…» И ещё более показательным было «Воззвание к железнодорожникам», опубликованное тем самым профсоюзом железнодорожников, который ещё так недавно и с таким жаром утверждал свой антинационализм: «Перед лицом всеобщей опасности стираются старые разногласия! Социалисты, синдикалисты и революционеры, вы опрокинете низкие расчёты Вильгельма и первыми ответите на призыв, когда прозвучит голос Республики!» «Какая насмешка!… — думал Жак. — Вот и осуществилось в каждой стране то самое единодушие народных партий, которое казалось невозможным! И осуществилось именно
Звучный голос бельгийского социалиста раздаётся в коридоре:
— Сам Жорес первый подал бы пример! Да, да, Жорес. Он сам побежал бы записываться добровольцем!
«Жорес… — думает Жак. — Помешал ли бы он отступничеству? Выдержал ли бы до конца?» Он вдруг снова видит себя вместе с Женни перед кафе на улице Монмартр… безмолвную толпу, собравшуюся в темноте… санитарную карету… «По-настоящему они хоронят его только сегодня, — думает он. — Цветы, речи, трехцветные знамёна, военные оркестры! Они завладели трупом великого человека и спекулируют его именем во славу отечества… Да, если уж гроб Жореса движется по мобилизованному Парижу, не вызывая бунта, значит, всё кончено, значит,
