Кварталом Санкт-Альбан Жак доходит до предместья. Солнце медленно поднимается в неумолимом небе. Нарядные виллы среди подстриженных живых изгородей, их зелёные беседки, качели, клумбы, орошаемые струйками воды, белые столики, накрытые цветными скатертями, — всё свидетельствует о том, что ничто ещё не нарушало спокойствия этого уголка, укрывшегося в сердце охваченной пожаром Европы, что зараза ещё не проникла сюда. Однако в Бирсфельдене Жак встретил батальон швейцарских солдат в походной форме, который с песнями спускался с Гарда.
Лес растянулся справа, по склону холма. Длинная аллея, идущая параллельно реке, прорезает рощицу молодых деревьев. На дощечке надпись:
Германия — там. Она отделена от него только этой сверкающей струёй.
Германия безлюдна. На противоположном берегу нет больше ни одного рыбака. Ни одного земледельца на обсаженных яблонями лугах, расстилающихся между рекой и рядом маленьких домиков с красными крышами, которые скучились вокруг колокольни у подножия холмов, загораживающих горизонт. Но у самой воды Жак различает верх полосатой трехцветной будки, полускрытой густыми зарослями откоса. Что это? Вышка часового? Пост пограничников? Таможенных досмотрщиков?…
Он не может оторвать взгляд от этого пейзажа, где так много таинственных примет. Засунув руки в карманы, неподвижно стоя на сырой земле, он не спеша разглядывает Германию и Европу. Никогда ещё он не был так спокоен, не мыслил так проникновенно, не отдавал себе такого ясного отчёта в своих поступках, как в эту минуту, когда, один на берегу исторической реки, он широко раскрытыми глазами смотрит на мир и на, свою судьбу. Наступит день, наступит день!… Сердца забьются в унисон, равенство людей осуществится, неся с собой достоинство и справедливость… Может быть, так надо, чтобы человечество прошло ещё и через этот этап ненависти и насилия, прежде чем достигнуть эры братства… Что касается его, Жака, то он не станет ждать. В его жизни наступил тот час, когда он обязан принести людям этот безраздельный дар. Отдавался ли он когда-нибудь по-настоящему, целиком?… Мысли, другу, женщине? Нет… Пожалуй, нет — даже идее революции. Нет — даже и Женни! Отдавая себя, он всякий раз утаивал значительную часть своего «я». Он прошёл через жизнь как беспокойный дилетант, скупо отбирающий те частицы самого себя, которые уступает. Только теперь он познал всепоглощающую щедрость сердца… Сознание приносимой жертвы сжигает его, как пламя. Прошло время, когда отчаяние задевало его своим крылом так часто, когда он ежедневно боролся со своими бессильными порывами к самоотречению! Добровольная смерть не есть самоотречение: это расцвет человеческой судьбы.
Шорох шагов раздаётся в лесной чаще; он оборачивается. Это чета дровосеков, одетых в чёрное; у мужчины торчит за поясом кривой нож; женщина несёт по корзине в каждой руке. У них суровые лица швейцарских крестьян — озабоченный взгляд, плотно сжатые губы, как бы говорящие о том, что жизнь не прогулка. Оба подозрительно рассматривают полускрытого кустами незнакомца, который пожирает глазами то, что происходит
Не следовало ему подходить так близко к границе. На берегу реки, конечно, можно встретить дозоры таможенных досмотрщиков, патрули солдат… Он поспешно поворачивает назад и идёт напрямик через лесную поросль, чтобы выбраться на большую дорогу.
В этот же день, под вечер, Жак является на свидание, которое ему назначил Каппель.
— Подожди меня на улице, — говорит ему студент. — Сейчас время обхода больных, а профессора нет. Я выйду к тебе через десять минут.
Детская больница находится в Малом Базеле, на набережной. Маленький садик, обнесённый живой изгородью из плюща, окружает трехэтажное здание с множеством террас, как в санатории, где стоят на солнце кроватки больных детей. В тени густых деревьев поставлены белые кресла. Жак садится. Покой, тишина… Тишина, нарушаемая лишь щебетанием птиц и более отдалённым щебетанием маленьких больных, которых Жак видит сквозь ветви: время от времени, когда подходит сиделка, худенькое тельце приподнимается над подушкой.
