Завтра, в один и тот же час, с восходом солнца, вы, французы и немцы, все вместе, в едином порыве героизма и братской любви бросьте оружие, откажитесь воевать, издайте один и тот же крик освобождения!
Восстаньте все, откажитесь от войны! Заставьте государства немедленно восстановить мир!
Завтра, с первыми лучами солнца, восстаньте все!»
Он осторожно кладёт перо на чернильницу.
Его грудь медленно распрямляется и слегка отдаляется от стола. Глаза опущены. Движения мягки, заглушенны, бесшумны, словно он боится спугнуть птицу. Лицо потеряло напряжённость. Кажется, он чего-то ждёт: завершения внутреннего процесса, немного болезненного. Ждёт, чтобы сердце успокоилось, чтобы кровь в висках перестала стучать так сильно, чтобы медленное возвращение к действительности произошло без чрезмерных страданий…
Машинально он собирает листки, исписанные лихорадочным почерком, без помарок. Он складывает их, ощупывает и вдруг с силой прижимает к груди. Голова его на секунду склоняется, и, почти не шевеля губами, он шепчет, как молитву: «Возвратить людям мир…»
Платнер поместил Жака у старухи, матери одного социалиста, по фамилии Штумф, которого партия недавно послала куда-то с поручением. Считается, что Жак поселился в Базеле для того, чтобы работать в книжной лавке: Платнер вручил ему оформленный по всем правилам договор. В случае, если полиция, ставшая после объявления войны особенно ретивой, заинтересуется его присутствием, он сможет доказать, что у него есть служба и определённое место жительства.
Дом старой г‑жи Штумф, находящийся в Малом Базеле, в нищем квартале Эрленштрассе (недалеко от Грейфенгассе, где держит свой магазинчик Платнер), — это расшатанная лачуга, обречённая на слом. Комната, снятая Жаком, похожа на узкий коридор, прорезанный двумя низкими окошками — по одному на каждом конце. Одно, без стёкол, выходит во двор; со двора поднимается вонь от крольчатника и прокисших отбросов. Другое выходит на улицу, за которой виднеются угольные склады пограничной баденской станции, иными словами — почти на германскую территорию. Над головой — так низко, что можно достать их рукой, — тянутся ряды кровельных черепиц, нагретых солнцем и создающих днём и ночью температуру раскалённой печи.
Здесь, в этой парильне, запирается Жак, чтобы отшлифовывать своё воззвание, поддерживая силы кружкой кофе и бутербродом с гусиным жиром, которые по утрам ставит у его двери мамаша Штумф. Иногда около полудня духота становится до того невыносимой, что он делает попытку сбежать. Но, выйдя на улицу, сейчас же с сожалением вспоминает о своей конуре и спешит вернуться в неё. Он снова ложится на кровать и здесь, обливаясь потом, с закрытыми глазами, снова нетерпеливо разматывает клубок своей мечты… Аэроплан высоко в небе… Сидя позади Мейнестреля, он нагибается, хватает охапки листовок, бросает их в пространство… Гудение мотора сливается с пульсацией его крови. Птица с огромными крыльями — это он сам; из собственного сердца вырывает он эти послания, чтобы рассеять их над миром…
