Семья Тибо. Том 2 полностью

— А как идёт ваша торговля, господин Шаль? Хорошо?

— Да идёт помаленьку, идёт… Как и все в нынешние времена, мадемуазель Жиз! Приходится приспосабливаться. У нас забрали на фронт всех изобретателей; а на фронте, чёрт побери, они ничего путного не делают… Иногда, конечно, кому-нибудь приходит в голову интересная мысль. Например, наше «Лото Антанты». На днях выйдет… Портативное… Картинки на мотив военных операций: Марна, Эпарж, Дуомон[210]… Большой успех у фронтовиков… Приходится приспосабливаться, мадемуазель Жиз…

«Зато ты нисколько не переменился», — подумал Антуан.

Из Пуан-дю-Жур в Левалуа катафалк ехал Внешними бульварами. Радостный и сияющий вставал воскресный день. Уже пригревало солнце. У фортов разгуливали солдаты. Парижанки в светлых платьях направлялись через ворота Дофина в Булонский лес с детьми, с собачками; вдоль тротуаров стояли тележки, полные цветов. Как когда-то…

— А от… чего она… умерла? — спросил Антуан. Голос его прерывался от толчков.

Жиз круто повернулась к нему:

— Отчего? Бедная тётя… Она, как говорится, вся изболелась. Желудок, почки, сердце. Целыми неделями у неё не работал желудок. В последнюю ночь сердце внезапно сдало. — Она помолчала. — Ты представить себе не можешь, как изменился её характер за последнее время, с тех пор как она переехала в Убежище… Ничем, кроме себя, не интересовалась. Её режим, её здоровье, её сберегательная книжка. Тиранила сиделок, монахинь. Да, да! Жаловалась на всех: ей казалось, что её преследуют. Даже обвинила свою соседку, что та её обокрала: вышла целая история… Тётя по суткам не пила: думала, что сёстры хотят её отравить.

Жиз снова замолчала: никто не произнёс ни слова. Молчание она истолковала превратно — приняла его за упрёк. Потому что в последние дни её мучила совесть: она спрашивала себя, всё ли сделала, что должна была сделать для тётки. «Ведь она воспитала меня, — твердила про себя Жиз, — а я ушла от неё при первой же возможности; и в Убежище я её почти не навещала».

— В Мезоне, — снова заговорила она, повысив немного голос, как будто желая оправдаться, — мы так поглощены нашим госпиталем… Пойми, мне нелегко было выбраться. Последние месяцы особенно; я её почти не видела. А потом настоятельница мне написала, и я тут же приехала. Никогда не забуду… Бедная тётя… Сидела в самом углу комнаты, где висели её платья, — на чемодане, в рубашке и в белой холщовой юбке, чепец сбился набок. Одна нога в чулке, другая голая. Она высохла вся, как скелет. Лоб торчит, щёки ввалились, шея тощая… Но удивительно — нога у неё была совсем молодая, даже юная: нога как у девушки… Она ничего не спросила — ни про меня, ни про кого. Сразу начала жаловаться на своих соседок, на монахинь. А потом открыла свой секретер, помнишь его? Ей захотелось показать мне ящичек, где она хранила свои сбережения, «чтобы оплатить все расходы». И тут она начала говорить о своём погребении: «Ты меня больше не увидишь. Я скоро умру!» А потом сказала: «Но ты не бойся, я скажу настоятельнице, чтобы она всё-таки высылала тебе деньги на рождество». Я попробовала было дошутить: «Тётя, ты уже лет десять твердишь, что скоро умрёшь». Она рассердилась на меня: «Я хочу умереть! Я устала жить!» И потом взглянула на свою ногу: «Посмотри, какая у меня крошечная ножка. А у тебя всегда были лапищи, как у мальчишки». Прощаясь, я хотела её поцеловать, но она меня оттолкнула: «Не целуй меня. От меня плохо пахнет, старостью пахнет…» И тут заговорила о тебе. Я была уже у дверей; она меня окликнула: «Знаешь, у меня выпало шесть зубов. Прямо рву их, как редиску!» И так весело рассмеялась своим смешком, помнишь? «Шесть зубов. Скажи об этом Антуану… Если он хочет меня увидеть, пусть поторопится».

Антуан слушал. Слушал с волнением: с недавних пор его стали интересовать рассказы о болезнях, о смертях. Кроме того, болтовня Жиз позволяла ему молчать.

— Это было твоё последнее посещение?

— Нет. Я приезжала ещё недели через две. Она написала мне, что соборовалась. В комнате было темно. Тётя не могла выносить дневного света… Сестра Марта подвела меня к постели. Тётя лежала, скорчившись под пуховиком, совсем крошечная… Сестра попыталась вывести её из оцепенения: «Это ваша любимица Жиз!» Пуховик зашевелился. Не знаю, поняла ли она, узнала ли меня. Вдруг она сказала очень чётко: «Как это долго!» — а через минуту: «Что слышно о войне?» Я стала ей рассказывать, но она не ответила, очевидно, не понимала. Несколько раз перебивала меня: «Ну? Что же нового?» А когда я хотела поцеловать её в лоб, она меня оттолкнула: «Ты меня растреплешь!» Бедная тётя… «Ты меня растреплешь!» — последние её слова.

Шаль утёр глаза платком. Потом аккуратно сложил платок и неодобрительно пробормотал сквозь зубы:

— И не нужно было… Не нужно было трепать её волосы!

Жиз быстро опустила голову, и невольная улыбка, юная и лукавая, прошла, как отблеск, по её лицу. Антуан уловил эту улыбку, и Жиз вдруг стала очень близкой: захотелось назвать её, как прежде, Негритяночкой и поддразнить, как в былые времена.