Да, классик я, но до известной меры:Я б не хотел, чтоб почерком пераПрисуждены все были землемеры,Механики, купцы, кондуктораВиргилия долбить или Гомера.Избави бог! Не та теперь пора.Для разных нужд и выгод матерьяльныхЖелаю нам поболе школ реальных.30Но я скажу: не паровозов дымИ не реторты движут просвещенье —Свою к нему способность изощримЛишь строгой мы гимнастикой мышленья.И мне сдается: прав мой омоним,Что классицизму дал он предпочтенье,Которого так прочно тяжкий плугВзрывает новь под семена наук.31Все дело в мере. Впрочем, от предметаОтвлекся я — вернусь к нему опять:Те колебанья в линиях портретаПотребностью мне стало изучать.Ребячество, конечно, было это,Но всякий вечер я, ложася спать,Все думал: как по минованью ночиМой встретят взор изменчивые очи?32Меня влекла их странная краса,Как путника студеный ключ в пустыне.Вставал я в семь, а ровно в два часа,Отдав сполна дань скуке и латыни,Благословлял усердно Небеса.Обедали в то время в половинеЧетвертого — в час этот, в январе,Уж сумерки бывают на дворе.33И всякий день, собрав мои тетради,Умывши руки, пыль с воротничкаСмахнув платком, вихры свои пригладяИ совершив два или три прыжка,Я шел к портрету наблюдений ради;Само собой, я шел исподтишка,Как будто вовсе не было мне дела,Как на меня красавица глядела.34Тогда пустой почти был темен зал,Но беглый свет горящего каминаНа потолке расписанном дрожалИ на стене, где виделась картина.Ручной орган на улице играл —То, кажется, Моцарта каватинаВсегда в ту пору пела свой мотив, —И слушал я, взор в живопись вперив.35Мне чудилось в тех звуках толкованьеИ тайный ключ к загадочным чертам;Росло души неясное желанье,Со счастьем грусть мешалась пополам.То юности платил, должно быть, дань я.Чего хотел, не понимал я сам,Но что-то вслух уста мои шептали,Пока меня к столу не призывали.36И, впечатленья дум моих храня,Я нехотя глотал тарелку супа.С усмешкой все глядели на меня —Мое лицо, должно быть, было глупо.Застенчивей стал день я ото дня,Смотрел на всех рассеянно и тупо,И на себя родителей упрекНе раз своей неловкостью навлек.37Но было мне страшней всего на свете,Чтоб из больших случайно кто-нибудьЗаговорить не вздумал о портретеИль, хоть слегка, при мне упомянуть.От мысли той (смешны бывают дети!)Уж я краснел, моя сжималась грудь,И казни б я подвергся уголовной,Чтоб не открыть любви моей греховной.38
