Лишь в последние дни перед освобождением от рабства смерти мне была дана благодать ощутить до некоторой степени собственную слабость и беспомощность. Не то чтобы меня внезапно осенило, но в конце концов я действительно понял, насколько я жалок. В ночь на пятнадцатое ноября, в канун крещения и первого причастия, я лежал в постели без сна и боялся, что завтра что-нибудь пойдет не так. Я расстроился, чувствовал себя совершенно беспомощным, и в довершение всего на меня накатил страх, что я не смогу выдержать евхаристический пост. Нужно было всего лишь не есть и не пить в промежутке от полуночи до десяти утра, но неожиданно этот маленький акт самоотречения, который в реальности есть не более чем знак, жест доброй воли, вырос в моем воображении до таких размеров, что стал представляться чем-то совершенно непосильным, – словно мне предстояло обходиться без пищи и воды десять дней, а не десять часов. Наконец мне хватило ума понять, что это одна из уловок сознания, с помощью которых наша природа, не без помощи дьявола, пытается нас смутить и избежать того, что требуют от нее разум и воля, – поэтому я отмахнулся от этого и уснул.
Утром я проснулся и, поняв, что забыл спросить отца Мура, не противоречит ли евхаристическому посту чистка зубов, на всякий случай не стал их чистить, потом столкнулся с той же проблемой в отношении сигарет и подавил желание курить.
Я спустился по ступеням на улицу и пошел навстречу своей благословенной казни и возрождению.
Небо было ясное и холодное. Вода в реке сияла стальным блеском. По улице гулял свежий ветер. Был один из тех осенних дней, которые полны ликования и жизни, созданы для великих начинаний, но я был не особенно воодушевлен, потому что в моем уме все еще сидели смутные полуживотные опасения вещей внешних по отношению к тому, что будет происходить в церкви: а вдруг во рту у меня пересохнет, и я не смогу проглотить гостию[327]? Что делать, если это случится? Я не знал.
Когда я сворачивал на Бродвей, ко мне присоединился Герди. Не помню точно, на Бродвее или дальше, нас нагнал Эд Райс. Лэкс и Сеймур подошли, когда мы были уже в церкви.
Эд Райс был моим крестным отцом. Он был единственным католиком среди нас, среди всех моих друзей. Лэкс, Герди и Сеймур были евреи. Они вели себя очень тихо, я тоже. Райс единственный не был испуган, смущен или стеснен.
Все прошло очень просто. Сначала я встал на колени у алтаря Божией Матери, и отец Мур принял мое отречение от ереси и раскола. Затем мы прошли в баптистерий, расположенный в темном углу близ главного входа.
Я стал на пороге.
– Quid Petis ab ecclesia Dei? – спросил отец Мур.
– Fidem!
– Fides quid tibi praestat?
– Vitam aeternam[328].
Потом молодой священник стал читать молитвы на латыни, спокойно и внимательно глядя на страницу
Он повернулся ко мне:
– Abrenuntias Satanae[329]?
Троекратной клятвой я отрекся Сатаны и гордыни его и дел его.
– Веруешь ли в Отца Всемогущего, Творца неба и земли?
– Credo![330]
– Веруешь ли во Иисуса Христа, Сына Единородного, рожденного и пострадавшего?
– Credo!
– Веруешь ли в Духа Святаго, во Святую Вселенскую Церковь, Общение святых, отпущение грехов, воскресение тела и в жизнь вечную?
– Credo!
Какие горы спадали с моих плеч! Словно черные пелены спадали с моего ума, и открывали внутреннее видение Бога и правды Его. Однако я был поглощен богослужением и ждал следующего обряда. Он несколько пугал меня, или скорее, пугал тот легион, который жил во мне на протяжении двадцати трех лет.
Священник дунул мне в лицо и сказал: «Exi ab eo, spiritus immunde: Выйди из него, дух нечистый, и дай место Духу Святому, Утешителю».
Это был экзорцизм. Я не видел, как они покидают меня, но должно быть, их было больше семи. Я никогда не мог их сосчитать. Вернутся ли они еще? Исполнится ли страшное предостережение Христа, притча о человеке, чей дом был убран и украшен только для того, чтобы вновь быть занятым тем же демоном и многими другими, еще злейшими[331]?
Священник, и Христос в нем, – ибо Сам Христос творит эти вещи видимым посредством своего служителя в таинстве моего очищения – снова дохнул мне в лицо.
– Томас, прими Духа благого с дуновением этим и прими Благословение от Бога. Мир тебе.
Потом он снова начал молиться и осенил меня крестом, и вот явилась соль, которую он положил мне на язык – соль мудрости, чтобы мне знать вкус божественных вещей, и наконец, излил воду на мою голову и нарек меня Томасом, «если ты не был прежде крещен».
После этого я направился в исповедальню, где меня ждал другой священник. В сумраке я встал на колени. Сквозь темные частые прутья решетки я видел отца Макгофа, он опустил голову, подперев ее рукой и преклонив ухо ко мне. «Бедняга», – подумал я. Он выглядел очень молодо и всегда казался мне столь невинным, что я сомневался, сможет ли он вообще понять те вещи, которые я собирался ему рассказать.
