Дэн Уолш был когда-то студентом, а потом коллегой Жильсона, и хорошо знал последнего, равно как и Маритена. Позднее он представил меня Маритену в Католическом книжном клубе, где этот благочестивейший философ делал доклад о «Католическом действии»[324]. Я обменялся всего несколькими обычными словами с Маритеном, но этот кроткий сутулящийся француз с шапкой седеющих волос оставил впечатление огромной доброты, простоты и праведности. И этого достаточно: не нужно даже говорить с ним. Я отошел, ощутив утешение оттого, что на свете есть такой человек, и уверенность, что он как-то помянет меня в своих молитвах.
Дэн и сам обладал огромным запасом простоты, кротости и праведности, и это впечатление только усиливалось чуть жестковатой линией квадратного подбородка. Вот он сидит за столом, невысокий коренастый человек, внешне напоминающий добродушного боксера-профессионала, улыбается и с поистине детской радостью и ангельской простотой рассказывает о «Сумме теологии».
У него был низкий голос, и, рассказывая, он чуть извиняющимся взглядом обводил лица слушателей в поисках признаков понимания, и находя их, удивлялся и радовался.
Очень скоро я с ним подружился, рассказал о дипломной работе и идеях, над которыми пытался работать, и он их одобрил. Он сказал, что сразу почувствовал то, от понимания чего я был далек – что у меня по сути «августинианский» склад ума. Я еще не последовал совету Брамачари почитать св. Августина и потому не понял, что эта оценка могла бы задать верное направление моим занятиям, поскольку она не была облечена в форму совета или предложения.
Конечно, слово «августинианский», услышанное от томиста, не всегда можно счесть комплиментом, но в устах Дэна Уолша, настоящего католического философа, это был действительно комплимент.
Он, как и Жильсон, обладал редчайшей и удивительнейшей добродетелью – подниматься над мелкими различиями школ и систем и видеть всю католическую философию в ее целости, в единстве разнообразия и истинной кафоличности. Другими словами, изучая св. Фому и св. Бонавентуру и Дунса Скота, Дэн видел, что они дополняют и углубляют друг друга, и каждый из них проливает свой свет на одни и те же истины с разных точек зрения, и не ограничивал католическую философию и богословие рамками одной школы, одной позиции, одной системы.
Я молюсь Богу, чтобы Церковь и наши университеты воспитывали больше таких философов, как Дэн, поскольку есть нечто удушливое и интеллектуально мертвящее в учебниках, которые ограничиваются поверхностным обзором философии в соответствии с принципами томизма, а все остальное отметают прочь двумя-тремя сомнительными аргументами. Мне кажется стыдным и очень опасным учить католических философов противоречить друг другу и готовить их к мелочным озлобленным спорам. Это неизбежно сужает их взгляды и иссушает дух, который должен животворить в них философию.
Вот почему услышать «августинианский» от Дэна Уолша было комплиментом, несмотря на традиционное противостояние томистской и августинианской школ, особенно если под этим словом понимать не только мыслителей, принадлежащих к определенному монашескому ордену, но всех интеллектуальных последователей св. Августина. Это огромный комплимент – если тебя причислили к тем, кто участвует в духовном наследии св. Ансельма, св. Бернарда, св. Бонавентуры, Гуго и Ришара Сен-Викторских[325] и Дунса Скота. Слушая курс Уолша, я постепенно понял, что он имел в виду то, что по складу своего ума я тяготел не столько к интеллектуальному, диалектическому, спекулятивному по своему характеру томизму, сколько к духовному, мистическому, стихийному и практическому пути св. Августина и его последователей.
Лекции Уолша и дружба с ним были для меня очень полезны и подготовили меня к тому шагу, который я намеревался сделать. Но все-таки я решил пока не говорить ему о своем желании стать священником.
В начале ноября я думал только о том, чтобы принять крещение и, наконец, войти в сверхъестественную жизнь Церкви. Несмотря на все мои обучение, чтение и беседы, я очень слабо понимал то, что именно должно было во мне совершиться. Я собирался ступить на берег у подножия огромной семиярусной горы Чистилища, более крутой и труднодоступной, чем я мог вообразить, и совсем не имел представления о восхождении, которое мне предстояло совершить.
Важно было начать подъем. Таким началом и стало крещение, великодушный дар Бога. Хотя меня крестили условным крещением[326], я надеюсь, что Он по Своей милости омыл водами купели грехи и кары, накопленные мной за двадцать три года жизни, и позволил мне начать все заново. Но мои природные немощи и порочные привычки мне еще предстояло преодолеть.
В конце первой недели ноября отец Мур сообщил мне, что мое крещение состоится семнадцатого. В тот вечер я вышел из дома настоятеля счастливый и довольный как никогда. Я заглянул в календарь посмотреть, память какого святого приходится на этот день, там стояло имя святой Гертруды.
