Никита. Надеюсь, меня минует чаша сия.
Белокурая. Так я ведь не собираюсь за тебя замуж.
Никита. А я и не предлагал…
Белокурая. А я обычно и не спрашиваю…
Никита. А тебе ничего не кажется странным?
Белокурая. Где?
Никита. В наших отношениях.
Белокурая. Уже давно ничего…
Никита. А ты подумай!
Белокурая. И думать нечего.
Никита. Глухая на оба уха.
Белокурая. Не поняла.
Никита. А ты прислушайся к себе.
Белокурая. Все молчит в ответ.
Никита. Тогда пока.
Белокурая. Пока.
Пожала плечами, выключила компьютер и стала собираться на работу. Что он имел в виду? Неужели она могла где-то налететь на него, сидя в машине с Муркиным? Нереально. Или он мог стать свидетелем драки? Ну, он бы точно раскидал всех так, что Муркин бы потом никому ничего не смог пришить. Звонил домой вечером, никого не было и блефует?
На работе были проблемы, очередной скандал из-за очередного скользкого материала. Крики замглавного о том, что он всех уволит, и беганье испуганной Олечки в поиске таблетки валидола для него. Заплаканная авторша материала и размахивающие руками завотделами. Елена совсем забыла о своих проблемах, и только на совещании – о том, как газета будет выходить из ситуации публикацией непроверенных фактов, по сути дела, слива, – ее стукнуло: вчерашний Бэтмен – это Никита! Кровь бросилась в голову, потому что Елена не представляла, что ее могут таким образом выводить на чистую воду.
У нее были очень контролирующие родители, и то, что Никита позволил себе слежку, вызвало странное ощущение. Ее затошнило, словно уже много раз договаривались, что он не будет этого делать, а он опять. И потому отношения бессмысленны… бессмысленны, бессмысленны! И больше ничего не хочется. Ни пафосного шпионящего Никиты, ни пьяного героического Муркина, ни созревшего для новой жизни Караванова. Вообще никого! Пошли все на фиг, пусть оставят в покое, если не хотят по-людски…
Пришла с работы, позвонила Лидочке, отключила оба телефона, достала с полки Достоевского и решила больше ни с кем сегодня не разговаривать. Достоевский быстро утомил, странно, что она читала это в юности километрами.
Полезла в шкаф, где хранились фотографии и документы. Первым в руки попался конверт со свидетельствами Караванова о предыдущих разводах. Это выглядело как: «Имей в виду, ты одна из многих!»
Елена засмеялась и начала есть конфеты. Вспомнила рассказ Карцевой о том, что ребенок, не доевший сладкого, вырастая, вынужден будет компенсироваться и применять те же формы жестокости по отношению к другим. Мать следила за количеством съедаемого сладкого и выдавала его в качестве поощрения. Елена с отвращением поняла, что и сама почему-то не давала Лиде конфет вволю. Считалось, что испортятся зубы, – глупость какая… Села за стол, налила вина, достала тетрадку и начала письменно отвечать самой себе на задаваемые вопросы, как учила Карцева.
– Как ты оцениваешь размеры бедствия?
– Большие, но не трагические. Все живы, все здоровы, есть интересная работа, силы, драйв.
– Чего не хватает?
– Караванова и привычки ощущать себя защищенной им.
– Защищал ли он тебя на самом деле?
– Ни капельки. Но я придумала это себе и чувствовала себя защищенной.
– Что для тебя самое болезненное сейчас?
– То, что нет мужчины, с которым можно было бы построить отношения в чистоте жанра. Если это секс, то пусть не играет во все остальное: в слежки, выясняловки, показательные драки. Если это что-то большее, пусть включается в отношения в полном объеме и делает их комфортными для меня.
– Что общего между Никитой и Муркиным?
– То, что в день, когда мне надо было продержаться после ухода Караванова, каждый из них думал только о том, что сегодня я слабее обычного и меня можно использовать под нужную задачу: выследить или поднять за счет меня собственную самооценку.
– Что будешь делать?
– Искать других. Тех, которых я волную больше, чем проблемы, которые всплывают при встрече со мной.
– То есть опекающих?
– Да. На этой дистанции мне нужна помощь, те самые любовь и тепло, которых обычно ждут от меня.
– Признаком чего это является?
– Наверное, признаком того, что наконец поняла, что и я заслужила человеческого отношения к себе.
– А кто всю жизнь доказывал тебе обратное?
– Все. Родители, мужья, начальники, подруги… Та же самая Лида. Ведь я приучала ее к тому, что со мной можно все…
– Чтобы понять, как следует поступать, ты должна понять, кто ты такая на этом отрезке жизни. Ты готова?
– Не очень. Я – женщина между сорока и пятьюдесятью. Чувствующая себя молодой, красивой и ценной на работе, в постели и в человеческих отношениях. Более ценной, чем это было в молодости. Я еще оглушена разводом и не могу любить, но я хочу быть любимой. И вполне достойна этого…
Она скомкала лист бумаги и понесла его в мусор. Подумала, что надо уговорить Карцеву написать для народа хоть какое-то руководство по обращению с мужчинами в «семилетке поиска». Женщина живет себе, не тужит, вдруг он у нее в руках взрывается как бомба; и она начинает казниться, что это она ему того-сего недодала… а у него просто «процесс пошел!».
